Санкт-Петербург, 25 июня 1841 г.

1)

Милейшие мои Родители!

Сегодня у меня был красивый, радостный день; и я не смог бы завершить его более достойно, чем посвятить последние часы письму к Вам.

Сегодня я услышал превосходные звуки! Вам вряд ли угадать какие, хотя  впервые я услышал их и научился им от Вас. Сегодня я разговаривал по-венгерски, целые полдня — по-венгерски! Два года я провел без этого, чтобы сегодня в полной мере почувствовать и узнать, как много значит родной язык. Он до сих пор еще  звучит в моём сердце и душе. Некоторые слова имеют десятикратное значение, так как они вызвали сотни воспоминаний из прошлого; иногда в знакомых звуках я узнавал то отца, то мать, то сестру, то друзей — это  ожило для меня словно в волшебном зеркале, чтобы я смог увидеть и услышать то, что давно минуло, и воспоминание о чем уже почти не сохранилось в смутных, призрачных образах.

Новый вспыхнувший энтузиазм в связи с этим не хочет убывать! Хочется сохранить это, и извлечь урок из судьбы наших родственных народов, которые бесследно исчезли  — теперь их уже бесполезно называть братьями — так как забыв язык своих отцов пришли к упадку и гибели. Во мне — приятное чувство удовлетворения по поводу выбора моего исследования; я выбрал то, что может быть самым наилучшим из всего, что было даровано мне; мое начинание ищет опоры, чтобы я смог заниматься им в такой мере, какую потребует важность дела! Мне хотелось бы ненадолго оказаться среди вас и насладиться видом этого благородного и целенаправленного стремления,  единственного, что дарует нам славу и может оказаться достойным наших отцов. Прекрасная, плодородная страна! Красивый, мужественный, сильный народ — венгры! В поездке слышу это повсюду, так говорят незнакомцы. Это красивое имя, которое заслужили и завещали нам в наследство наши предки. Они имели всеевропейское значение в своем противостоянии туркам. Их деяния, сохранившиеся в истории, во все времена были достойными венгров. Однако это завершилось, изменившиеся времена требуют других деяний, мы ложно истолковали дух времени и слепо пошли шаг в шаг за нашими предшественниками, мы подвергли себя опасности остаться забальзамированной мумией прошедшего Средневековья, неким музейным экспонатом для нового мира. Отвоевать утраченное — это наш долг, только через науку мы сможем обрести позицию своему имени в этой сфере; рука об руку с другими просвещенными,  народами-исследователями, вскоре мы вместе будем продвигаться к высшей отметке нашей судьбы.

Вчера вечером у мадам Фесслер я узнал, что здесь живет коренной венгр по фамилии Балудянски, сейчас я вернулся от него, от него же и несу этот энтузиазм. Здесь, в Петербурге  он уже 38 лет, но по прежнему до мозга костей — венгр, и изумительно хорошо говорит на родном языке, как и его жена, которая тоже из Венгрии. Он — Государственный секретарь — Ваше Превосходительство — Глава Кодификационной комиссии в качестве юриста, и, как говорил мне граф Амфельт, один из первых в России, как и указывает его чин. Он принял меня с искренней теплотой соотечественника и питает самое восторженное сочувствие к моим занятиям; давно (говорит он) ждал молодого человека, который  посетил бы Россию с такой целью.

Благодаря главному суперинтенданту Флиттнеру я узнал, где живет мадам Фесслер; и нашел ее вчера на одном из островов города. Старик её умер в декабре 1839 года бездетным, оставив лишь эту вдову, так как в 1837 г. их 30-летний сын, военный, к ее великому горю умер. Его посмертных произведений и документов здесь нет, за исключением переработанного жизнеописания, которое  приведено в порядок и подготовлено к публикации, хотя издать его не разрешили. Его библиотека — томов 3.000, пока почти все они в наличии, кое-что я потом  отберу себе. Каталог у меня есть. Что касается исторической части, связанной с Венгрией, ее хочет приобрести академия наук. Книгу некоего Авг. Лиммера, может быть, и Вы знаете: «Мои гонения в России; документированное изображение иезуитских каверз Д-ра Игн. Фесслера и его союзников». Лейпциг, 1823. Этот Лиммер был проповедником в подчинении у Фесслера, из-за частого пьянства он потерял через Фесслера свою должность; поэтому и написал эту книгу, которую опровергал некий Пезаровиус, но которая все же сильно повредила Фесслеру, обременяя его подозрением, освободиться от которого ему больше не удалось. Из-за склонности к католицизму  в 1834 г. он потерял свое саратовское место главного суперинтенданта и был переведен в корпус директорского совета Евангелистско-Лютеранской церкви в Петербурге, где не пользовался большим доверием из-за своего странного, скрытного характера. В своем жизнеописании он упоминает о некоторых государственных учреждениях, по этой причине оно и запрещено здесь, из-за этого не разрешается ее повторное издание.

А теперь я хочу действовать немного последовательнее.

Прибыл я в этот огромный город 11 числа этого месяца, то есть ровно 2 недели назад. После приблизительно полуторагодовых блужданий вокруг да около  мне наконец удалось его достичь. Поселился я на Васильевском острове в немецкой гостинице. На следующий же день первый свой визит я нанес послу, второй — академику Съёгрену, который занимается преимущественно финскими вопросами (он сам финн по крови). Его труды я знаю еще по Гельсингфорсу, они очень основательные; жаль, что слабое зрение уже не позволяет ему жить только для науки, на один глаз он совсем ослеп. Для меня он важный человек, только грустно, что я на 2 месяца буду лишен его, так как в этот понедельник он уезжает в провинцию, и останется там. Со знакомым по Копенгагену и Стокгольму добрым профессором Коровицким я встретился здесь в третий день, и при его посредничестве приобрел нынешнюю квартиру, которой вполне доволен, так как она настолько дешевая, насколько здесь это возможно. Жаль, что он тоже уехал на 2 месяца в Варшаву. С 16-ого числа живу в снятом мной жилье, которое находится напротив Михайловского манежа, в Сутугинском доме у мадам Викман (одной шведской дамы) почти в центре города, рядом с Невским проспектом. У меня 2 комнаты, одна выходит на улицу, другая — на лестницу  и используется как спальня из-за постоянной темноты в ней; имею питание 3 раза в день, а также русского парня, как прислугу, и машину для чая дважды в день (если захочу), плачу каждый месяц 45 рублей — 35 рублей за проживание и ежедневно 1 рубль за обед — однако это не строго, если ем не дома, то и не плачу за это. У этой дамы есть еще 9 других жильцов, она делает всё чтобы у меня было чисто, другими в этом плане пренебрегает. Хочется видеть, как это дальше пойдет для меня. Что вы скажете, мои милые Родители, если через несколько месяцев у меня появится слуга-вогул из Сибири? Я посетил адмирала Врангеля, известного как своими путешествиями по Сибири, так и в качестве губернатора русских североамериканских территорий; у меня было для него рекомендательное письмо. На мой вопрос, нет ли у него, благодаря тому, что он имеет много знакомых в уральских краях, возможности  определить мне в услужение вогула, так как таким образом я смог бы выучить его язык, он пообещал мне, что, если появится возможность, он позаботится, чтобы тот у меня был; а если не выйдет, то предложил обратиться к Анатолию Демидову, он, якобы, оказывает услуги науке; о вогульском языке они до сих пор еще ничего толком не знают, хотя, говорят, по историческим данным наиболее близок к венгерскому; у него есть вогульские крепостные, они рабы, он мог бы подарить мне одного настоящего вогула, и мне хочется, чтобы он за счет родства наших прадедов прожил действительно хорошие дни в Венгрии. Адмирал Врангель тоже уехал в провинцию. Балудянски также  отправится в понедельник, но его жена остается здесь. Лето – неблагополучное время для путешественника в городах; что в высшей степени характерно для Петербурга, но не все, что имеет ноги, ходит.

Одним из самых интересных людей, с которым можно здесь познакомиться, является государственный советник академик Бэр. Одно из его произведений («Взгляды на развитие наук»), которое я приобрел на руки в Гельсингфорсе, предоставило мне случай получить из Ревеля рекомендательное письмо к этому гениальному человеку; в его доме меня принимают очень хорошо, его сердечная любезность и наставительные беседы обещают большое подспорье в учении, а также многие приятные часы, которые могу провести у него. Завтра я приглашен к нему на обед, куда он хочет созвать многих ученых, чтобы познакомить меня с ними, а послезавтра планирует совершить поездку в Павловск (в летний дворец), чтобы мы навестили Аделунга, который имеет очень интересные рукописи касательно финских языков из наследия Палласа и Бакмейстера, как он повествует в своей книге о деяниях Екатерины Великой и  разбирает их; я надеюсь получить их для работы, они могут предоставить мне массу полезного для сравнительного исследования языков. Его зять — академик Кеппен, известный и в Венгрии, — живет там же.

Если я упомяну еще графа Армфельта, министра-статс-секретаря, ответственного за дела Финляндии, то, значит, сообщу вам, дорогие родители, обо всех своих до сих пор знакомых. Есть у меня еще несколько рекомендательных писем, в том числе к князю Одоевскому и графу Сологубу, оба они — писатели; их дома — места встреч здешних литераторов, но сейчас они оба в отъезде.

О красоте города Санкт-Петербурга все говорят слишком увлеченно, что привычно в подобных случаях. Самое красивое, что здесь есть, это Нева —  величественная и царственная река. Много вечеров простоял я на её берегах, мощеных финским гранитом; спокойно и тихо ведет она свой поток в объятия открытого моря; этот покой — возвышенный, имперский.  Конный памятник Петру Великому и Александровская колонна — совершенные произведения искусства, мимо них невозможно пройти, не остановившись и не восхитившись, даже если вы видели их уже раз десять. Можно сказать, что здесь всё грандиозно; однако зданиями (за исключением Зимнего дворца) если и можно восхищаться, то не за их архитектурный вкус, а скорее «immanis moles», а их огромными размерами. Насколько знаю Швецию и Финляндию, сие детище искусства (вернее, его направление), известно на Севере только по названию. Изнутри я смог осмотреть, кроме нескольких церквей, только библиотеку Академии, где Бэр, как библиотекарь, согласен выдать мне на руки нужные работы; расстояния здесь ужасны; нанести визит — страшная трата времени, поездка туда и обратно занимает иногда целую немецкую милю или даже больше, и все это еще в пределах города.