Ламмасахо (в Лаукасском приходе), 28 апреля 1840 г.

3)

Мои добрые Родители!

До прихода этого письма вы каждый час с нетерпением ждали моего возвращения.

Мне жаль, что не могу соответствовать вашим надеждам. Вы же не требовали от меня слепого подчинения, когда писали, что было бы хорошо мне вернуться домой к концу апреля. Вы считали мои финские штудии вынужденными (такими они и были сперва), так как ничем лучшим не мог заняться, поэтому Вы думали, что  скоро я опять буду дома, и начну практику в государственном собрании. — Насколько  знаю финский? Это не имеет значения.

Однако, учитывая результаты моего обучения на данный момент, мне приходится относиться к этому языку настолько серьезно, насколько позволяют мои силы. Уже с времен Шлёцера  постоянно  предполагают то, что — только из-за нехватки более близких знаний — никто еще не смог доказать. Шайнович слабо знал  лапландский язык, а о финском имел некоторое представление по книгам. У Дярмати, который тоже писал об этом, было так мало литературного материала (на тот момент была доступна лишь попытка составления лексикона, который содержал, пожалуй, десятую часть словарного запаса), так что, можно сказать, он совсем не владел языком. —  А я, случайно приведённый к этому, почти вынужденный это сделать, теперь вижу результаты, которые с сильнейшим убеждением приводят меня к утверждению: венгерский язык — это финский (угорский) язык, сильно испорченный русским языком. Значит, это мое дело. Когда вы, мои дорогие родители, — так как не можете знать, что вскрывают мои занятия — пишете мне, что я должен вернуться домой как можно скорее, к концу апреля, то вы, должно быть, думаете только о том, как мне сэкономить на ваших расходах и что мне не следует просить у вас большего, чем есть. Но, с другой стороны, я должен тщательно подготовиться к своему возвращению, чтобы не упустить сейчас того, чего я не смогу сделать позже, вернувшись домой.

Финский — очень сложный, а из-за отсутствия соответствующих пособий учить его только по книгам невозможно. В новом словаре, который доступен с недавнего времени, все еще есть много пробелов в словарном запасе языка; грамматика, правда, была неплохой, однако упускает еще много своеобразий языка (она написан на шведском, как всё, что может предоставить кое-какую информацию о Финляндии — поэтому мне сначала пришлось освоить шведский; он выявляет очень большое сходство с немецким, так что можно было бы упомянуть о нем как об одном из его диалектов), следовательно, необходимо учиться ему в среде говорящих. Поэтому для моих стремлений имеет большую важность осваивать язык из собственного его источника, из уст народа; что находится в книгах, можно освоить только через орфографию, что правильно, что неправильно. В Гельсингфорсе и по всему побережью расположены сплошь шведские поселения, соответственно, их язык также шведский.  Поэтому, прежде чем покинуть эту страну — с целью услышать живой язык, способ выражения и т. д. — мне пришлось отправиться на север, в глубь страны (в Гельсингфорсе я слышал этот язык лишь несколько раз).

Кроме того, поскольку я так долго пребываю в этой стране, я бы хотел дать описание Финляндии, и финнов как родственного племени — может быть, и дома вы ожидаете бы того же. Но как можно было бы это выполнить, если я видел лишь шведскую Финляндию, где господствует одни чужаки.

Настоятельные требования ко мне ваши и господина Аббата  срочно вернуться домой только печалят меня, так как не могу повиноваться Вам — я не могу отказаться от своего намерения.

Я получил письма ваше и господина аббата вместе с Вашей любезной денежной поддержкой 4 марта, а 11-ого числа вместе с доктором из лаукасской провинции Шилдтом выехал в центр Финляндии, на 50 милей от Гельсингфорса, в лаукасский приход. И теперь проживаю у землевладельца  Юндунена в Ламмасахе, в паре тысяч шагов от имения Шилдта. Таким образом, мое возвращение домой произойдет через несколько месяцев, а поездка продлится дольше, но многие дорожные расходы будут исключены — еще под Новый год я готовился к проживанию в деревне, действуя таким образом, и в результате я уже получил много приглашений, — однако, так как вашу помощь я получил, мои дорогие родители, несколько поздновато, в январе месяце, и ее оказалось недостаточно для погашения моих долгов, я был вынужден остаться здесь до марта (я имею в виду то, что написал в предыдущем письме, в этом смысле: чем больше у меня денег, тем дешевле я путешествую; таким образом я смог бы сэкономить несколько сотен форинтов). Теперь, когда я выехал из Гельсингфорса,  у меня осталось еще 200 форинтов, присланных вами последний раз (перед этим мне пришлось заказать нижнее бельё, ведь из дому я взял с собой лишь 3 рубашки и пару подштанников). Эти 50 суток, которые я  прожил в провинции, обошлись мне вместе с проездом и всем остальным в 40 форинтов, так что на оставшиеся деньги я намерен проехать еще 100 миль на север к лапландцам и снова вернуться в Хельсингфорс.

Даже если я готов был последовать ваши указаниям, вернуться до конца апреля, для меня это было бы невозможно. Например, если бы, 11 марта я поехал из Гельсингфорса вместо Лаукаса в Петербург. Чтобы хоть немного ознакомиться с таким огромным городом, требуется как минимум 2 недели. А с 20-25 марта вдоль берега уже начинается таяние, и продолжается до начала мая — такчто проехать в Россию практически невозможно. И ко всему этому: у меня не было бы еще более 200 форинтов. Но поскольку в это время еще никто не ездит, мне пришлось  бы воспользоваться каким-то особым средством. Это невозможно, о такой поездке невозможно подумать даже если имеешь в три раза больше денег.

Итак, я еще подумываю о том, чтобы остаться в Финляндии еще на три месяца — до 20 мая, когда растают весь лед и снег на озерах, хочу проехать отсюда на 40 миль вверх до Иденсалми (туда есть приглашение ), а оттуда пешком в Лапландию. До 24 июня — границы периода, когда здесь солнце не заходит, я намерен идти в северном направлении, затем развернусь, к концу июля прибуду в Гельсингфорс и начну путь обратно, чтобы еще к концу октября добраться домой. Я уже добился такого прогресса в финском языке, что переписываюсь с Колланом по-фински и собираюсь в эти дни написать на финском языке благодарственное письмо Почетному Обществу. Однако еще очень многого не хватает для понимания старой финской поэзии. В 1835 году Почетное Общество издало сборник произведений финской народной поэзии. Они были собраны близ российской границы в северо-восточной Финляндии, и многие в России, вокруг Архангельска (жители здесь до сих пор в основном финского происхождения), каждое из них имеет мифическое эпическое содержание, которое сохранилось на протяжении веков благодаря традиции и обычаю исполнять старинные песни и поэмы на праздниках, вплоть до наших дней. Они представляют религию древних финнов и настолько интересны своей тонкостью, своеобразной простотой и северным характером, что их можно поставить в один ряд с Гомером. Они содержат много устаревших слов, а также таких, которыми пользуются только в этом северном краю, поэтому их трудно понять. Они еще не переведены ни на один язык, но их перевод на венгерский язык должен стать одной из первых моих работ, когда приеду домой. 40 печатных листов, в двух томах. Из-за лапландского языка я написал на днях  Коллану, чтобы прислал мне грамматику; когда выезжал из Гельсингфорса, не думал, что она мне понадобится, но теперь хочется немного почитать, раз уж доберусь до них. Они считаются великими колдунами, и я мог бы чему-нибудь у них научиться, по крайней мере, для того, чтобы кидать карты и предсказывать на основе того, в чем лопари должны быть мастерами. Они весьма невысокого роста, и, говорят, не очень приветливые. Хотя кто знает... Дамы еще не высказывались о них. Хочу попробовать сделать их портрет, а вдруг кто-нибудь всё же сможет влюбиться в них. Ведь клевету со стороны мужчин, проистекающую из ревности, представить несложно. Их женщины носят такие же головные уборы, как и венгерки (в Гельсингфорсе видел несколько, выглядели совсем такими, как у нас.) Хочу такой дарить Берте,по крайней мере ей не нужно будет покупать дома).

Из-за моего путешествия домой через Россию вы, дорогие родители, не должны беспокоиться. Ведь имеется несколько царских дорог, с лучшими постоялыми дворами и лучшими полицейскими, по которым несомненно можно двигаться более удобно и безопасно, чем по многим нашим. Возможно, я больше не думаю о поездке в Москву, но не хочу отказываться от других своих планов. Хочу посетить несколько финских колоний и племена, родственные им, и надеюсь очень многое из этих нынешних языков — какое влияние оказал на них русский язык — послужит таким зеркалом, в котором смогу увидеть и наш венгерский язык. Затем не меньшую важность представляют для меня венгры с Прута и секеи из Транссильвании. Так как в дальнейшем хочу освоить и русский язык, эта поездка заодно послужит и знакомством с ним. Если знаю финский и русский языки, то располагаю элементами венгерского языка.

Что касается путевых расходов, то эта  должно быть последняя просьба, с которой я обращаюсь к вам. Пришлите мне, мои добрые Родители, столько, сколько незатруднительно с вашей стороны. Если повозкой не получится, тогда вернусь домой пешком (однако я бы охотно задержался в Петербурге дней на 12-14, чтобы там нанести несколько визитов). Шерц через Мутценбехера снова отправит их в Гельсингфорс, куда, как я уже говорил, точно прибуду к концу июля. Не сердитесь на меня. Этот пейзаж, который я в начале нарисовал для вас, Ламмасахо. Оно лежит на холме, который в то время, когда  его я рисовал для вас — 10 дней назад  — был полностью покрыт снежгом; два высоких дерева, стоящие возле двора — сосна и береза, последняя — как раз перед моим окном, а «месьё», который бежит на лыжах — это я.

Мой хозяин и владелец Ламмасаха — землероб Юндунен. Однако не следует переоценивать «ius repraesentationis», которое в шведском праве (в Финляндии оно тоже действительно) полагается крестьянину. Здесь владелец любого имения, не состоящий на государственной службе или не дворянин, — крестьянин. Крестьян  «in nostro sensu» определяет как «тёрперов», и обращаются с ними также же плохо, а в некоторых случаях еще хуже, чем с нашими.

Деревень здесь очень мало, и те обычно только в южной части Финляндии, но каждый крестьянин имеет свой хутор около своих полей, где там проживает со своей семьей,  совершенно отделено от других. Однако в целях облегчения управления 20-25 хуторов признают за одну деревню, имеющей свое конкретное название, которое, скорее, является названием всей их местности. Таким образом, я проживаю в деревне Леппeвеси под номером 15, так как этот  номер  — Ламмасахо. Доктор Шилдт в  Леппевеси живет под номером 18, так как Албака, его имение — это номер 18. Эта же система действует в плане церковных приходов.  Лаукасский церковный приход, в котором живу, имеет 36  деревень, таких же как Леппевеси — это огромный округ с 10.000 жителей. Церковь одиноко стоит на холме; когда наступает воскресенье, несколько человек из каждого дома  отправляются на санях, положив на колени свои молитвенники и едут 3-4-5 миль к церкви, где от множества людей, саней и лошадей картина, как в лагере. Сам дом священника находится иногда на расстоянии 1-2 миль от церкви, и он волей-неволей каждый раз вынужден преодолевать это расстояние.

Все постройки сделаны из дерева — церкви, дворы как самых богатых, так и самых бедных.  Я нарисовал для себя на основе своих измерений подробную карту Ламмасахо  — привезу ее с собой домой. Здесь в общем можно насчитать столько построек, сколько у нас комнат — так на хуторе  Ламмасахо их 28. Как у нас есть молочная кладовая  или мучная кладовая  или гардеробная, также существуют здесь дом для молока, дом для муки, дом для варки, дом для одежды хозяйки и хозяина, дом для одежды прислуг, дом для одежды  батраков и т.д. Всё это, конечно, в меньших размерах, каждая постройка — лишь 4-5 или 6 шагов в квадрате, за исключением их жилой комнаты (или жилого дома, так как  это — опять-таки отдельная постройка), которая 5-6 или 7 саженей в квадрате. А их мебель — это длинный стол с длинными лавками, как у нас, несколько ткацких станков, несколько кроватей и печка размером не менее 2 саженей в квадрате, что сначала невозможно понять, что это за устройство — единственное каменное строение по всей Финляндии. Однако она не поднимается над потолком комнаты; дымохода у них нет, только небольшое отверстие, которое открывают, когда скопилось слишком много дыма. Дым не так уж вреден, потому что помещения весьма высокие — их высота  сажени 3 — доходят до самого низа крыши, а пол здесь неизвестен. Жара в таких комнатах стоит, ужасная, я никогда не мог выдержать ее дольше 10 минут без перерыва. Поэтому на организм финнов не может повлиять даже мороз, который, возможно, искалечил бы их, как лопарей. Если на улице стоит мороз в 30 градусов, финн нагревает свою комнату до 30 градусов. Настолько же являются интересными их бани (финские или русские бани). Если у финна есть время, то он моется каждый день: для мытья имеет особое помещение, которое можно найти даже у самых бедных финнов. Он вызывает пар, поливая раскаленные камни водой, и хлещет свое  тело березовыми прутьями, чтобы потело еще больше. Вся семья купается одновременно, чтобы сильнее подвергнуть себя пару, существуют ступени до самого нижнего конца крыши; потом выходят совсем голые, бросаются в снег, и возвращаются обратно. После мытья, разогрев этим свою кровь, сразу идут спать. Конечно, и в этом помещении много дыма, поэтому такой образ мытья сильно вредит глазам; а тело так пропитывается запахом дыма вместе с одеждой, что финский крестьянин источает запах дыма, так же как венгерский крестьянин пахнет салом и жиром — это не всегда приятно.

Финский человек сильный, очень часто — высокого роста, его лицо круглое и белое, его волосы светло-желтые, а стрижка длинная, как у наших славян в Венгрии. Девушки в этом крае обычно красивые, иногда настолько сильные и выносливые, что их стоит побаиваться. Свечи обычно не жгут, так как ночи обычно очень долгие, в этих краях  во время зимнего солнцестояния в 2 часа уже темно - это обошлось бы очень дорого. Они жгут «парту» - длинную, тонкую еловую щепу длиной около 4 фута и шириной в 3 пальца; они заранее навалены кучами в их комнатах, как только одна сгорает, зажигают другую. Когда едешь ночью и просишь лошадей во дворе, довольно странно видеть этих девушек с пылающей, горящей «партой», бегающих взад и вперед по конюшне и в других местах двора, занимаясь своими делами. В такой миг очень хорошо сдружиться с именем «Фурия», так как они с распущенными спереди волосами представляют весьма очаровательное отображение её.

Площадь Финляндии — 6000 кв. миль, и 1 300 000 жителей — очень бедная пропорция, в учете обработки земли. Ламмасахо имеет территорию больше 1000 хольдов, из которых для обработки — пашни, луга и т.д.  —  годятся всего 70 хольдов, оставшаяся часть — это леса (с которыми обращаются очень жестко) или  из-за камней негодная для обработки земля. Но кроме этих хорошо подготовленных пашен упоминались и другие выжженные земли. Дело в том, что осенью крестьянин в своих лесах отмечает несколько мест, которые кажутся ему обещающими хороший урожай, там вырубают деревья, а следующей осенью уже подсохшие деревья сжигаются, и уже через несколько месяцев (недель) по углям и золе сеет, и т. д.

Ламмасахо в этом году выплатило Короне 119 форинтов. Позавчера Шилдт продал свое имение Ахлбакa за 15 000 рублей (1 рубль равен крайцарам 66); ее территория — 2200 хольдов, с очень хорошими жилыми строениями. Сама главная отрасль — это разведение коров; в  Ламмасахо их 26 голов, и самый большой годовой доход приносит сливочное масло, несмотря на то, что 1 фунт стоит лишь 4-6 гарашев. (Так как Финляндия из-за своего приморского расположения осень годится для торговли, другие иностранные товары тоже очень дешевые — 1 фунт кофе —12 гарашев; фунт тростникового сахара — тоже  12 гарашев, иногда дешевле, бывает и дороже.)

Их одежда — собственного изготовления; в Ламмасахе за исключением нескольких головных платков и шалей нет ни одного купленного предмета одежды, поэтому ткацкий станок — в большом почете, и о нем даже пишут стихи. Их питание и приготовление пищи — чистый ужас: сырая засоленная рыба  и сладкое или кислое молоко бывают у них ежедневно, мясо тоже или соленое, или копченое, и только картошку и овсяную кашу едят горячими. Однако в праздники можно найти у них блюда получше: а кофе имеется всегда. Они столь старательные, что финского человека  без дела еще не видел, поэтому и у самых бедных имеется петух, даже если кур нет, чтобы утром они во-время просыпались. (часы у них бывают редко). На окнах комнат батраков никогда  нет стекол, а имеются несколько отверстий в стенах, которые закрываются доской. Если проезжаешь мимо таких домов, а доски отодвинуты в сторону, и одновременно выглядывают 2 или 3 головы, то кони могут испугаться. Их хлеб — ржаной, но у батраков всегда бывает также хлеб из хвойной коры.

Как мне сейчас живется у этого Юндунена? Терпимо. У наибольшего здания, которое Вы видите стоящим перед берёзой, 2 комнаты, необходимость в которых возникает только в вечеринки и праздники, а в прочее же время они пустуют. В одной теперь живу я, имею стол, 3 стула, одну скамейку, одну кровать, небольшой сервант, небольшой книжный шкаф и печку, которую топится настолько, насколько я захочу. К еде могу также получать столько молока, сливочного масла, картошки и всего, что у них есть, сколько попрошу. Что касается приготовления, то или я сам должен участвовать в нем, или относиться терпимо к тому, что мне приносят. Намерения их однако весьма благие. И вот весь день я сижу в своей комнате; если же мне хочется прогуляться, то я хожу на лыжах, что для меня большое развлечение. Научиться этому непросто, но тот, кто в совершенстве овладеет, может соперничать с лошадью, запряженной в сани.  Подобным образом, я часто сопровождаю Юндунена, когда он выезжает на лед близлежащих озер, чтобы посмотреть, не попалось ли что-нибудь в его сети, и болтаю по-фински. Только ослепительный свет солнца на снегу, покрывающем всю округу, вызывает сильную резь в глазах. Их необходимо беречь, поэтому в самые ясные дни я вообще не могу выходить. В первые дни моего проживания здесь ко мне приходило особо много посетителей — крестьян и батраков — из окрестных районов, чтобы посмотреть на чужака с юга, и поначалу я терпел это, так как они были очень простодушны. Зайдут в мою комнату, встанут в дверях, из-за их великой застенчивости мне редко удавалось заставить их отвечать на мои вопросы. Некоторые все-таки проявили себя, а когда они уходили, то думали, как это странно, что он так похож на нас. Финны обычно намного мягче венгров и жаждут знаний. Здесь у меня имеется несколько сборников финских стихов, и все они  уже выпрошены, и очень старательно читаются ими по воскресеньям. Еще восточнее отсюда, где были собраны эти стихи , о которых я выше писал, не только хранят старые стихи, но даже сами сочиняют их. Все стихи, напечатанные до сих пор на финском языке, — крестьянские стихи; а неделю тому назад я получил еще одно стихотворение, недавно опубликованное, о церковном пожаре в Карелии — в нем описывает все происшествие, и в его поэтичности нельзя сомневаться.

Климат здесь гораздо суровее, чем в Гельсингфорсе; когда три года назад  в Гельсингфорсе отмечали 30-градусный мороз, то здесь он  был таковым, что когда ртуть оказалась на воздухе, то за секунду застыла. В этом году в январе здесь обычно было от 18 до 24 градусов (правда, в Гельсингфорсе было 2 градуса тепла, зато через 6 дней мы замерили уже 28 градусов мороза (все в расчете по Цельсию). Вторая половина февраля в Гельсингфорсе была похожа на вашу: постоянно светило солнце, таял снег, движение на санях по дорогам стало скверным, и все, кто мог, выходили гулять. В марте дни были более прохладными, и когда 11-ого мы  выезжали из Гельсингфорса, всю ночь и последующий день шел снег. Шилдт — жених, и мы навестили его невесту. Отец ee — «häradshöfding» («judex primae

instantia, in re civili» – отправление правосудия здесь полностью разделено: имеются 3 окружные управы, в каждом округе имеется по 2 «лагман-суда», а под «лагманом» действуют 5-8 «хэрадсхёфдингов» — «supraemum tribunal», сенатская коллегия, и это очень веселые, приятные люди.  Последняя метель здесь была в апреле, 5-го числа, с тех пор и до 18-го числа было теплое солнце, а с этого дня дни у нас наступили ветреные. Когда в тот день Шилдт снова отправился к своей невесте, священник послал за мной и предложил мне пожить с ним, пока Шилдт не вернется, и

чтобы не было скучно. Так что  пасхальные праздники я провёл  у него (его квартира очень красивая и большая; мне выделили целую отдельную комнату, очень комфортная и т. д.), а вернулся я 27-ого, то есть вчера, и с тех пор пишу это письмо. Перед моим окном уже не видно снега, солнце греет, небо голубеет, птицы чирикают, одним словом, вся природа ожила. Только на озерах еще нет волн; когда вчера я прибыл, то по одному из них даже проехал, и лед обеспечивает еще очень прочную дорогу: она представляет только чистый лёд, так как снег на нем уже растаял; и удивительно красиво видеть, как длинная, бесконечная во все стороны дорога вбирает в себя цвет неба — это некое зеркало, соответствующее характеру погоды. Северные склоны гор всё ещё покрыты толстым слоем снега. Когда я прибыл домой, нашел 3 подарка: 3 пасхальных яйца, кулич «мемму» (его здесь всегда едят в пасху, не могу его охарактеризовать, но это нехорошо) и цветущую гвоздику; еще не знаю, от кого они. 22 и 23 числа снова пошел снег, но он тоже растаял, и теперь у нас только очень холодные ночи, которые все замораживают, но от этого и грязи мало. Пока лежит снег, считается, что еще зима, и потому переход к весне, от времени, когда снег растаял до зеленой природы происходит так быстро, что грязь здесь почти незаметна. Поскольку Солнце тоже работает почти безостановочно – оно восходит в полчетвертого и заходит в полдевятого; во время летнего солнцестояния оно садится здесь в половине одиннадцатого, а еще выше, где оно вообще не садится, я его увижу в его красном ночном неглиже. Что оно становится ночным соблазнителем именно у лапландцев, не является подтверждением общеизвестной неприглядности лапландцев, ведь у Эндимиона был тоже получше портрет  — почему бы Солнцу иметь настолько безнадежный вкус.

Пейзажи Финляндии дивные, и настолько своеобразные, что ни в Венгрии, ни Германии ни в других краях, мне известных, не видел такого, который мог бы сравнить этими. Повсюду одни озера и озера, и ни одной мили нельзя пройти по Восточной Финляндии без вида на воду — вдобавок к этому и пологие холмы и горы с искривленными соснами; природа нежно одета, хотя климат её еще не получил никакого воспитания, и имеет свою врожденную дикость. Целую руку господину Аббату, моя многократная благодарность ему. Целую вас, мои хорошие родители,

остаюсь вашим Тони.

[Пост скриптум;]

Многократно целую Юли и Берту.

Шилдт на днях захотел посмотреть письмо, которое я получил на днях от папы, и попросил меня показать его ему. Когда я вынул это письмо из конверта, из него выпал маленький листок. Это было несколько строчек, написанных Бертой, и — не знаю, как —  положенных в письмо. Я ему очень обрадовался, а Шилдту очень понравилась  нежность ее мыслей. Когда я писал это письмо, ему тоже захотелось написать ей что-нибудь от моего имени. Вот записка с его мыслями.  Прошу вас правильно понять эту шутку, и передать этот листок, не выдавая ничего, Берте.  Интересно будет услышать, что она думает о записке. Мне не верится, что она разберет этот незнакомый почерк. Шилдт — 29-летний мужчина, здесь он — волостной врач, человек, полный жизни, что редкость здесь в Финляндии; и жених, настолько влюбленный, как  я никогда и представить себе не мог, в минуты восторга он иногда пребывает в блаженстве. Я изучаю его ради своего идеала настоящей любви.

Эту записку пишу 3 мая — и в Альбаке, где сейчас живу. Даже когда я прибыл с ним сюда из Гельсингфорса, и он никак не хотел меня отпускать в Ламмасахо;  то должен был жить с ним в одной  комнате, так как остальные должны были находиться в порядке, чтобы принимать должным образом его невесту с родителями и младшей сестрой; и все же ради опыта и удобства я не смог сдержать себя. Когда они прибыли 10 апреля, и после того, как  Шилдт снова проводил их домой, он задержался там до Пасхи и вот теперь вернулся — а 1 мая я переехал сюда из  Ламмасахо, так как тамошняя пища совсем ослабила меня.  У него пожилая мать, очень хорошая женщина; а он (Шилдт) и рад, что в свои свободные часы я только и делаю, что бегаю с ним. Его невесту зовут Матильдэ Ваденстьерна, у нее продолговатое, бледное лицо, большие, алые, сладкие губы, большие, черные, глаза и черные волосы, жаль только, что она немного малого роста — но от этого только более милая.

Мое пребывание в Гельсингфорсе — чем более я становился известным — тем было более приятным в плане контактов, и порю я с трудом мог удовлетворить все приглашения. За неделю до получения вашего письма я побывал на пяти балах (в прошлом году за всю зиму не было больше этого), и до моего отъезда мне пришлось еще присутствовать на прощальном обеде у адмирала Вальронда, как и в последний день — у генерала-губернатора Теслева. Когда 4 марта я получил ваше письмо, я был приглашен на обед к генералу Эттеру; его отец родился в Вене, он же в юношеские годы прибыл в Буду вместе с Александрой Федоровной, первой женой нашего наместника короля, и провёл там весьма продолжительное время; он очень предвзято относится к Австрии. Мы выпили за Ваше здоровье, милые родители.

Когда по пути из Гельсингфорса я прибыл в Сюсме, где живет Ваденстйерна, среди местных крестьян прошел слух о том, что там пребывает сын Густава Адольфа из династии Васа — и что он под псевдонимом хочет объехать всю Финляндию.Причиной этого было то, что, когда я останавливался на короткое время в городе Хейнола в рамках этой конкретной поездки, я провел много времени с губернатором Кронштедтом и совершил с ним несколько экскурсий по городу. Примерно в это же время там оказались и крестьяне из Сюсмя, у которых были дела к губернатору. А теперь, когда они услышали, что в моем паспорте написано, что я студент университета, они подумали, что студент университета не удостоился бы такого приема от губернатора (!) — и посчитали, что я наследник престол.

Опять же в этих краях, прежде чем я прибыл в Ламмасахо, прошел слух, что я — врач из Германии, скорее всего потому, что я приехал с врачом. Сейчас это затмило первое, потому что оно уже достигнуто – много разговоров о том, что я изучаю финский с той же целью. Для дальнейших поездок, на случай, если у меня не будет знакомых и я в чем-нибудь нуждаюсь, статский советник и почтмейстер Вуллферт вручил мне циркуляр, адресованный всем почтмейстерам Финляндии, чтобы они помогали мне во всем.

Письмо аббата доставило мне большое удовольствие, но он советует мне срочно вернуться домой. Я уже не знаю, что ответить, все эти извинения  будут неприятны ему. Но я надеюсь, что кроме этого дела они мне больше не понадобятся и что моего усердия, от которого обещаются очень хорошие результаты, будет достаточно вместо моих речей, — при такой слабой поддержке желание увеселительного путешествия не может длиться так долго, если никакая другая цель не способствует этому.

Изо всех сил стараюсь привезти домой несколько подарков. На послезавтра я заказал 15 белых заячьих шкурок, из них должна выйти шуба для Юли. Если бы я имел действительно много денег, то мог бы купить и горностаевые шкурки. Сама шуба обошлась бы не больше 70 форинтов (имею в виду только шкуры). Желаю привезти домой и другие финские изделия, часть которых собираюсь подарить музею. Будьте сильно заинтригованы. Множество приветов всем знакомым.

Тони