Гельсингфорс, 16 января 1840 г.

3)

Дорогие, хорошие мои Родители!

Сегодня я получил Ваше письмо от 22 ноября. Это достаточно долгое время, мне кажется, этот путь письмо должно было бы проделать быстрее. Вы предполагали, что это письмо я получу на руки после возвращения из Петербурга, а не в Гамбурге, и поэтому и пишeте, что я должен вернуться домой первым и самым коротким маршрутом.  Но как быть теперь, мои самые милые родители, если я еще в Гельсингфорсе? Путешествовать без денег — самый позорный и самый скверный образ жизни на свете, при котором какие-то 3 месяца могут очень вымотать тебя. Значит, я вернулся бы домой, если бы это было возможно — но как вы можете мне помочь?  Я вынужден сидеть здесь, пока не поступит действенное спасение.

В своем письме из Стокгольма  я писал вам: «Через пару дней обращусь к господину Аббату с просьбой о помощи; однако, так как мое длительное пребывание в Стокгольме превышает срок, на который я рассчитывал, я и от вас вынужден просить небольшую прибавку к прежней сумме» (Я предполагал, что из суммы, отправленной в Стокгольм, я поеду в Петербург и там осмотрю все, а из денег, полученных от господина Аббата, покрою все расходы своего обратного пути до дома. План хорошо был обдуман, и поэтому мне казалось, что ни господину Аббату, ни Вам, мои добрые родители, не сулит большую нагрузку — однако дело обернулось неудачно). После этого письма каждый день я ждал вестей от господина Аббата, и, возможно, от Вас также. Ваше письмо теперь здесь, и  —  огромная благодарность — оно очень поразило меня. Однако, от господина Аббата вестей не поступило, и вы тоже ничего мне об этом не пишете; письмо ему я отправил почтой на неделю позднее, так, может быть, он еще не получил его на руки, когда вы отправляли свое и завизировали сумму, которую  я тут же и получил.

Из предыдущей части (в скобках) и Вам теперь видно, что за поездку в Петербург я взялся не так уж и необдуманно —  предполагал «divide et vinces» — расходы на проезд я намеревался поделить между господином Аббатом и вами, и мне казалось, что это будет не слишком накладно. Только  неупорядоченная почта, и, возможно, моё беспокойство от просьбы — потому что я не смел прямо высказать свои намерения — ломали этот четкий план, из-за чего теперь мучаюсь.

Вы сетуете, что моя поездка слишком дорога и требует много расходов. Добрые мои родители, с момента отправления я много пересчитывал, поэтому, мне думается, что вам это лишь кажется; моя просьба была неожиданностью для вас, помощь от вас требовалась как можно скорее, это и было бременем. Я выехал из Пешта 18 июля, то есть 6 месяцев назад. Теперь сравните полную сумму, отправленную вами для меня, с вашими прошлогодними 6-месячными затратами на меня, или с теми, которые вы бы потратили на меня дома за это же время. В прошлом году я обошелся для вас дороже, чем теперь, во время моей поездки.

Затем вы мне снова пишете, чтобы с первой ближайшей дорогой я отправился домой. Мне хочется, чтобы я впал в состояние гипноза и мог подслушать ваши мысли и разговоры, когда вы получили мое письмо от 4 января. Для меня это, конечно же, большое противоречие, так как, с одной стороны, я устал от множества проблем, связанных с местной жизнью, и с удовольствием отдохнул бы у вас; а с другой стороны, мне было так больно видеть, что эту начатую работу, ради которой я жил всю эту зиму, и которая распускается для меня такими яркими цветами надежды, теперь надо бросить, так и не закончив, чтобы она рухнула в бесполезности, это будет так, если вы не позволите мне вернуться обратно через Москву, Киев и Молдавию, где я мог бы установить контакты со многими  фин[но-угор]скими племенами и народностями. Действительно, мой план маршрута, уже сообщенный вам, дает мне надежду и заслуживает поощрения. Милостивому Аббату я только вкратце упомянул об этом, так как знаю, что вы сообщили ему содержание моего письма. Не хотелось мне оказаться слишком занудным за счет повтора. На покрытие путевых расходов я просил его помочь особым образом: у него еще с юности много близких друзей, очень богатых, среди них есть несколько таких, кто, может быть, даже больше интересуется мной и моими планами, и готов поддержать.  Значит, если он будет так добр, то поведает им всё о моем счастье и нищете, и может быть, это вызовет их сочувствие. Моя безденежность не предоставляет для меня никаких других способов. Если бы нашлось хотя бы одно такое лицо, которое бы сверх вашей и аббатовой помощи, еще готово было пожертвовать для меня, то я успокоился бы, и мне не было бы так стыдно, как в те моменты, когда я вынужден писать домой (как до сих пор), не зная, как преподнести эти мои фатальные денежные запросы.

Жалко, что Вы, моя добрая мама, снова пишете мне так кратко, как в первом письме, полученном мной от вас в Стокгольме; мне показалось, что оно было написано в чужом месте — где-нибудь в Пожони. Но и это второе — такое же. Поэтому прошу еще третье, где оставшаяся задолженность тоже будет оплачена. Если будете пользоваться лёгкой бумагой, то письмо, наверно, даже несмотря на такое большое расстояние, не будет ощущаться слишком тяжелым. Если будете адресовать  «Через Вену и Петербург», то точно получу его, а насчет извещения о переводе денег Шерц позаботится отдельно.

Вы также ничего не написали мне о милостивом аббате. Он наверно уже получил мое письмо, посланное отсюда. Несколько строчек от него доставили бы мне большую радость — это было бы первым письмом, полученным мной от него.

Сколько градусов холода у вас сегодня? В Гельсингфорсе всего один градус, и пару дней идет дождь. Видите, каков климат на холодном, суровом севере. Определенно, здесь я всё лучше осваиваю, и становлюсь всё более созерцательным, чем если бы пребывал во Франции или Италии (Но у нас было уже и    29 градусов по Цельсию    это 23 градуса по Реомюру).

[Пост скриптум]

Чем больше денег у тебя в пути, тем больше экономии. Это хочу объяснить через следующее: если бы я в Стокгольме сразу получил вексель, то не надо было бы здесь  проживать еще три недели, следовательно мог бы съездить в Петербург и теперь уже был бы дома. Однако сложилось уже так, как сложилось, и я рад этой судьбе, она привела меня к нынешним целям, чему  могу только порадоваться.

17 января

Дорогие мои Родители! Вы удивились, когда в предыдущем письме читали о моих повышенных денежных запросах, и от этого, наверно, сильно осерчали. Однако хочется надеяться, что все-таки получу их здесь в конце февраля или начале марта — безусловно, не только от Вас, но и таким способом, как просил у господина Аббата. Так как иначе не могу отсюда ехать дальше. Только что заплатил портному 91 рубль, а также квартирному хозяину 108 рублей (соотношение рубля к монете «С»: 100 форинтов в монетах «С» = 210 рублей) за два месяца проживания здесь, завтрак, обед, свечи и т. д. — сверх этого у меня есть еще  многое, за что надо платить. Необходимость стирки тоже тяготит меня всё больше изо дня в день и т д. Прежде чем отсюда съехать, мне надо еще выплатить за довольно многое, и помимо того — предстоит большой путь до самого дома.

Значит, подумайте: во сколько  обойдутся мне еще 3 месяца здесь. А во сколько — моя одежда, мои книги? (Имею в виду — до Гельсингфорса, раз надо преодолеть столько, чтобы доехать до дома). Эти три «notis ingredientes» составляют на самом деле еще бóльшую сумму, чем та, о которой  сообщил в предыдущем письме.

Но не хочу постоянно говорить о серьезных житейских вопросах. Я должен был бы рассказать Вам о традициях и обычаях. У Вас теперь Масленица, и Юли будет реально много танцевать. Этому здесь не дано особое название, а вся зима — масленица. Светская жизнь вряд ли могла бы достигать еще бóльших высот, чем те, в которых она здесь кипит — и частные балы (они — блестящие) бывают ежедневно, часто даже 2-3 за один день. И так это продолжается всю зиму, так как летом все — в провинциях. Они начинаются с 7 - 8 часов, и продолжаются до 1 - 2 часов ночи. Обычно сначала вальсируют, потом следует несколько французских танцев, потом шведские и русские кадрили, затем потпурри или мазурка, бал завершается опять-таки вальсом.

Они пьют очень много чаю — во всяком доме каждый вечер его необходимо подавать, и русские в Свеаборге пьют его из огромных стаканов, к завтраку также.

Перед полуденной едой по шведскому обычаю всегда бывает предварительный обед, а именно шнапс, здорово пробуждающий аппетит, и бутерброд с соленым лососем, сарделькой, икрой или что-либо другое, сильно посоленное, возбуждающее аппетит, а после этого садятся за обеденный стол, где подают 4 традиционных блюда: следовательно, рыбу (качественную морскую рыбу), потом суп или кашу (из риса или чего-нибудь другого, с молоком), далее — жаркое (очень много рябчиков, оленину тоже), и в конце пирожное или желе. Кашу едят особенно охотно, и во многих домах на ужин она бывает ежедневно; на рождество  есть и блюда чисто национального типа; как у нас калач с маком, так здесь и днем, и вечером едят  кашу и «лутефиск» (это сушеная рыба, наподобие сушеной трески, очень вкусно приготовленная).

Финский человек в плане внешних свойств имеет немного достоинств, но все равно имеет такую прямодушную откровенность, каким обладает настоящий венгр. «Вола за рога, человека за слова» — вот их лозунг. Только некоторые из них флегматичны больше нормы.

Финские дамы также менее красивы, но все-таки обладают значительным обаянием и жизнерадостностью. А вот шведских женщин, с которыми и здесь, и в Стокгольме я познакомился предостаточно, за их детскую нежность, живость и реальную женственность я мог бы называть единственными дамами в мире. Они много читают, и образованы во всех видах искусств — разве что нет у них таланта к музыке, так как вкус их в этом весьма беден. А вот русские в этом кажутся более успешны — 8 января я был на блестящем балу и частном театральном вечере у свеаборгского адмирала, где представляли «Барона Тренка» и оригинальную русскую комедию, и то, и другое с большим количеством песен, и пели и играли весьма хорошо.

Старший чиновник Финских Горных Предприятий, господин Норденшкёльд, очень добрый человек, который много интересуется мной. Он побывал во многих местах и многому научился. Его сильно интересуют минералы Венгрии — и по случаю моего отъезда он подарит мне финские минералы, чтобы я ответил ему венгерскими минералами. Финские минералы весьма интересны, так как многих из них нигде не найти кроме Швеции;  если этим я смог бы порадовать господина Аббата, то это обрадовало бы и меня — среди них много новых находок с новыми названиями, которые они у нас неизвестны.

Благодаря великодушию Ципсера Гельсингфорсский университет, как и стокгольмское Общество естествознания, имеет венгерскую коллекцию минералов — он этим желал лишь продвигать репутацию Венгрии, поэтому и не просил ничего другого, кроме нескольких медалей из Стокгольма и используемых в обороте шведских монет. Когда я в Стокгольме навестил Берзелиуса, тот попросил меня, чтобы я эти монеты отвез, но когда я сказал, что Ципсер умер, он подумал, что это будет уже лишним (хотя его вдове не повредило бы), и они так и останутся. Минералы легко будет отправить летом в Гамбург, а оттуда по Эльбе и Мольдау (Влтаве) в Прагу.

Я предварительно сильно радовался знакомству с Фесслером, в Петербурге, однако по слухам он тоже умер 2 месяца назад. По фамилии еще известен мне некий Орлаи — государственный советник в Петербурге, венгр по рождению, но не знаю, жив ли еще, однако его семью хотелось бы навестить.

После обеда Норденшкёльд хочет представить меня свояченице баронессе Котен и вице-губернатору Кьерно — я рассчитываю на взаправду приятный вечер.

Еще раз повторю, дорогие мои родители, свою просьбу: пришлите мне сейчас всю ту сумму, которую вы намеревались потратить на всю мою поездку, не лишайте меня того на чужбине, в чем не отказали бы мне дома, где существование не было бы таким горьким. Сейчас вашего письма с ответом вынужден ждать, может быть, месяца три; если же еще раз окажусь в таком положении, как теперь, то по такому случаю должен вам писать, что опасаюсь второй раз перезимовать в России.

Целую ваши — а также господина Аббата — руки многократно, и остаюсь любящим вашим сыном,

Тони

[Пост скриптум]

Юли, Берту также целую, и всех других знакомых.

Хотелось бы мне послать Вам на Новый год оленью ветчину. Сегодня у нас 2 градуса тепла.