ПУТЕВЫЕ ЗАПИСКИ 1838

Первая тетрадь

От Зирца до Кёрмёца

12 августа

Был шестой час, когда отправились. Погода благоприятствовала, и лошади, как будто предчувствуя дальность, быстро мерили дорогу своими большими ногами. В Тате у «Гриффа» мы были встречены с большим почтением, и после того, как хорошо поели и плохо попили, гуляли по саду. Крепость, расположенная между Фелшёварошем и Товарошем, радует глаз своим безупречным, неповрежденным обликом, а также удивительным и красивым видом, открывающимся на озеро Халас; а «Англия», как тут ее называют, превзошла все наши ожидания: множество источников, широкие, чистые, извилистые дорожки, группы деревьев и цветов, расположенные с большим вкусом, стояли перед нами в прекрасном разнообразии.

Провели там больше часа, после чего продолжили свой путь через аккуратно выстроенный Товарош к Эстергому. Под Шюттё — в месте, где ведется значительная добыча мрамора — увидели последние лучи заходящего солнца, вместе с которым закатилась и наша надежда увидеть Эстергом. Вечер стремительно наступал, и так как непривычная песчаная дорога вымотала и наших лошадей, заночевали Нергеш Уйфалу.

13 августа

После получения серьезного порицания, мы, [следуя] мимо вчерашней гряды гор, тянущихся от Таты к Дунаю до Тэтэня, и, по всей видимости, связанных с горами Баконь через горы Вертеша, по приятному, цветущему краю из Нергеш Уйфалу прибыли в Эстергом.

В этом году снова, после 1831 года, вознобновлена масштабная стройка великолепного собора, толщина и массивность стен поражают зрителя. Ширина стен, поддерживающих купол, в 8 с половиной саженей. Крипта, а также часовни Св. Иштвана и Марии выглядят уже вполне законченными, причем крипта до того совершенна в своем роде, что и не хочется желать ничего сверх того (пишу то, что испытал и ощутил). В притворе поставлены абсолютно безупречные надгробные камни витязя Яна Паннония и др.; отсюда по центру открывается склеп для примасов-архиепископов с 39 местами, направо — для епископов-коадъюторов Венгрии, а налево — места упокоения членов эстергомского капитула , в часовне Иштвана — надгробье именитого Карола Амбросиата, а также скульптура Святого Имре из банатского мрамора работы Ференци.

После обеда я набросил на плечи свой кожаный дорожный мешок и под благословения и пожелания удачи моих дорогих спутниц (госпожи Дежёнэ и моей сестренки) отправился в путь. Было около часа дня, и ужасная жара, казалось, огненной пыткой проверяла на стойкость путешественника-новичка. На канатной переправе счастливый случай свёл меня с крестьянином из Кеменда. Мы быстро сторговались, и в 5 часов я уже прогуливался по желизскому саду. Желиз — один из самых красивых пейзажей, которые мне когда-либо встречались, изумительная равнина, больше похожая на сады, сама деревня тоже очень чистая, по ее просторным, длинным улицам идут ряды деревьев. Я хотел поужинать сегодня в Сент-Бенедеке [Гарамсентбенедек], но путешественник — это менее всего хозяин самому себе, обычно же — мяч слепого случая. Около 7 вечера мне подвернулся-таки некий благородный кальвинист, но его лошади оказались большими любителями «пиано», так как весь день использовались при обмолоте хлеба; приученные к старой пословице «Тише едешь, дальше будешь», они брели в ночной тьме, пока около 11 не причалили к краю д. Марошфалва. Охапка сена, брошенная в повозку, стала моей подушкой, а небесные фонарики так сладко лили свой тихий свет на мое дикое окружение, что свое ощущение я вряд ли поменял бы и на сон Якова.

14 августа

Проснувшееся солнце застало меня уже под Козмой [Kozmály] за Уй Баршем. Один из отрогов Нитрянской гряды тянется здесь поперек дороги в сторону Сент-Бенедека (и называется Сент-бенедекскими горами), образуя с Шелмецскими горами прекрасную долину. Насколько равнинным был мой оставшийся позади путь, настолько гористым — еще предстоящий. Солнце разбросало свои золотые лучи по всем частям панорамы; вид вокруг был привлекателен. Невозможно представить более красивого портика, ведущего в эту гористую словацкую часть комитата Барш , в котором из-за смены края уже не встретить венгра, которому, будто иудею, [пребывание] здесь не дозволено.

В Сент-Бенедеке шла недельная ярмарка, и всё на рынке оживленно перемещалось. Дорогу заняло множество повозок с зерном, так что протиснуться было почти невозможно. Местные ярмарки зерна весьма знамениты, и горцы-словаки ежегодно вывозят его в огромном количестве в свои холодные долины, куда Церера нечасто и крайне скудно шлет свои дары. В 1085[-ом году] Геза Первый основал здесь для бенедиктинцев богатое аббатство; теперь оно вместе с относящимися к нему 22 деревнями принадлежит эстергомскому капитулу и одновременно имеет статус locus credibilis. По древнему обычаю ежегодно 3 мая здесь проводится собрание комитата , перед этим 2 мая вся комитатская знать торжественно шествует в часовню, построенную на скале (высотой ок. 80 саженей). Можно еще упомянуть [расположенную] в этом месте действительно очень красивую готическую церковь.

Все это лицезрел я натощак, несясь трусцой в кабак, где и позавтракал на 9 крейцеров. Довольно поздно, ведь когда я приступил, напротив некий белокурый господин наслаждался уже своим вторым завтраком. Это был господин Шуёвски из Левы , как он доложил. Когда-то, когда он в армии служил, провёл много славных часов в Надь-Эстергале.

В найденной здесь старом рессорном экипаже я доехал до Жарноцы. По пути осмотрел и Уйбаню , где был принят с немалым почтением, а именно: [член] Магистрата выглянул из окна мэрии на рынок как раз в тот момент, когда я пытался объясниться там с неким гайдуком, и всей своей преувеличенной мимикой и жестикуляцией никак не мог объяснить тому, что мне надо. Гуманный чиновник сжалился надо мной, и через другого гайдука пригласил к себе. Спросил мои имя, фамилию и цель — я ответил. Некоторые смеялись, но большинство было серьезно, сразу появились те, кто предложил себя в проводники, чтобы немного способствовать любознательности вкупе с самоотверженностью — как они это называли — (степень их правоты зависела от условий жизни и мировоззрения каждого; я же со своей стороны так не ощущал).

Сей город имел в старину такие богатые месторождения, что шахтерам было достаточно для оплаты того золотого песка, который прилипал к их одежде; теперь же он обеднел и лишь ожидает более благоприятных времен. Богатые рудные жилы находились в горе Рейхшутт , к востоку, но все они уже выработаны. Нередко здесь находят следы даже римских штолен. Мой чичероне, городской капитан, господин Цирони , в присутствии других был обилен на байки. Я был даже рад, что его болтовня больше не бьет по ушам, когда растянулся в полном удобстве в рессорном экипаже; за десятку прибыл, наконец, в Жарноцу.

У Вожницы [Возница = Гарамрев], за три четверти часа до Жарноцы, виден красивый памятник Йозефу II-му — а именно: устье дренажной штольни им. Иозефа. Быть может, через 10 лет она будет готова, и, вбирая в себя все воды шелмецской и других шахт, будет выводить их здесь, превратив в ненужное всё то водоотводное оборудование, которое так теперь необходимо для ведения добычи и требует огромных средств. Форма её овальная. Нескольким шахтам уже дает немалую прибыль.

До сих пор везде я следовал точно водам Гарана; но в добрых получасах езды от Жарноцы направо отходит пешая тропа в Вихне, так что я оставил Гаран по левую руку, пусть себе несётся. Добрые полчаса — на гору, и опять же добрые полчаса — в долину, и вот прямо перед моим носом встала купальня Вихне. Это был мой первый пеший переход — на спине мешок или сума из телячьей кожи, белая шляпа натянута до бровей, дубинка в руке — так дотопал я до Трайтеура, где и запросил комнату. Внешность моя, видимо, не была слишком уж циничной, так как тот, к кому я обратился, схватил с усердием келлнера ключи, и через минуту я заимел комнату на [втором] этаже.

О Вихне я повсюду слышал, что это женская купальня. Почему именно для женщин, а не мужчин? Не знаю и даже не хочу продолжать о том, мало того — охотно уступлю им всю эту купальню. Весь мой пеший маршрут был красив и романтичен; и лишь купальня стоит в заурядной горной местности, невдалеке от славного Каменного моря — ужасающего следа какого-то горного обвала. Посмотрев Каменное море, я через глубокое горное устье, над которым на высоком каменном утесе стоит деревянный крест и создает весьма романтичный колорит, спустя два часа вышел к Шелмецу вместе с practicans Экснером из Вихне , которого, раз уж он искал что-нибудь попутное до дома, пригласил в заказанную мной повозку.

Шелмец

15-16 августа

В Шелмеце я провёл 2 дня: меня с большой любезностью принял настоятель Кранц и в таком духе относился ко мне до самого отъезда. У него в подчинении 4 капеллана, оплаченных Палатой. Один из них имеет очень красивую коллекцию камней и с большой охотой рассуждает о минералогии, как, впрочем, и о других науках. Однако его жажда славы, с которой он жадно хватается за все, что могло бы укрепить перед людьми молву о его учености и нимбовости, а на малейшую похвалу в адрес других — лишь самодовольно выпячивая губы, в любом сердце вызывает мало положительных эмоций к нему. Я был свидетелем сцены, которая поставила клеймо позора на всю его философию, сколь бы он ни рассуждал о ней — причина была только лишь в одном противоречии.

С Экснером, моим попутчиком из Вихне , мы в первый же день совершили прогулку на Райскую гору; вид, открывающийся с нее, привольный и красивый. По национальности мой спутник — чех, это образованный молодой человек, который без устали давал пространные ответы на все мои вопросы, и с того красивого места информировал меня о топографии простиравшегося под нами города, который своими крайними жилищами почти достигал Антала [Сентантал]. Спускаясь, мы наткнулись на несколько деревьев черешни, вид ягод на которых оказался более притягательным, чем наше сопротивление искушению, таким образом мы насладили и глаза, и губы. По пути мой проводник информировал меня о разных вещах; особенно много он мог рассказать о practicans-ах. Их жизнь за малым исключением сильно погрязла в пьянстве, которое в большой моде, per longum usum [при долгом употреблении] они присваивают себе всевозможные права, и пусть только какой-нибудь профессор посмеет ограничить их хоть в чем-то, он пожалеет об этом. В их химической лаборатории меня больше всего заинтересовала коллекция камней, так как в остальном я мало понимаю. Находятся тут и вещи, необходимые на горных заводах [Hüttenkunde], в том числе, напр., разные макеты и т. п., но коллекция макетов [Modellen Sammlung] образует отдельный кабинет и включает в себя физические и горнодобывающие приспособления. Видел я тут, между прочим, и гидравлическую турбину Сегнера , которую изучал на физике по чертежу, изображающему in abstracto , in concreto как под воздействием выходящей directione opposita воды начинает вращаться её ротор; а также машину, поднимающую воду etz. Третья часть кабинета — геогностическая коллекция, но ее я не мог осмотреть, так как все — в беспорядке, Академия сейчас купила по смешной цене 100 fl.pr отборные коллекции профессора Ханштадта , то есть они еще будут приведены в порядок.

Упомянутую чуть выше машину Хелла я увидел не только как образец, но и в ее действительно огромном размере в шахте Леопольда в Виндшахте. Польза этой машины заключается в том, что, используя некоторое количество воды, вливаемое сверху, она может поднять из глубины намного бóльшее количество воды, а именно: в то время, как давящая вода (Kraft Wasser) — 32 000 ако[1], то поднятая вода [gehobene Wasser] за сутки доходит до 35-45 000. Другими словами, 32 000 ако поднимает 35-45 000 ако , при этом оба объема воды, как поднятый, так и использованный для подъёма выводятся из-под земли на глубине 110 саженей по Frаncisci Erbstollen-у.

Глубина шахты, из которой поднимается вода, 180 саженей, а машина стоит у Frаncisci Erbstollen-а, куда выводится также и использованная вода. До того места мы спускались с Экснером в сопровождении Kunststeiger-а (горного десятника) и двух парнишек Kahanetz-ов, несущих лампы. В это Плутоново царство ведет множество лесенок; представляешь бездонную глубину и под оглушительный шум машины, с которым она вытесняет воду в подземный ход Франциска, тебя охватывает ужас, — приятнее всего было присесть на корточки у костра двух местных десятников и сушить свою местами подмоченную шахтерскую одежду.

Поднимаясь, мы миновали несколько лесенок и вернулись на солнечный свет по Biberstollen-у. За два дня я осмотрел в Шелмеце все, что только можно, и с кёрмёцским разносчиком писем прибыл к следующему полудню в Склено [Скленофюрдё]. Узнав, что здесь сейчас находится Тершаньски из Мадярада [Хевмадярад, комитат Хонт] и собирается вот-вот уехать, я решил навестить его после того, как выкупаюсь, но уже опоздал.

Здесь мне понравилось намного больше, чем в Вихне, долина просторнее, приятнее, и ради гостей постоянно благоустраивается, имеется дорожка для променада, небольшой парк, а теперь еще подготавливается красивый зал для танцев, таким образом гость уже не совсем предоставлен самому себе и дикой природе. Правда, в Вихне тоже есть нечто подобное, но без всякого ухода, сиротливое и заброшенное; неприятное ощущение возникает именно из-за того, что гость оставлен без всякого внимания, как будто его игнорируют. После полудня мы продолжили свое путешествие, и по изумительной местности, красоте и разнообразию которой радовалась душа, я снова вышел к Гарану в направлении горы Клак.

Вторая тетрадь

От Кёрмёца до Мураня

18 августа

Только тут можно проследить весь процесс превращения сырой руды (rohe Gestein) в отчеканенную монету. Итак, сначала я спустился в шахту, потом оттуда - к плавильным печам, и затем - на монетный двор. Самая известная среди шахт Кёрмёца по древности и размеру — шахта Рёхта, а в плане удачи — шахта «Жигмонд». Я был в первой, которая нередко посещается и женщинами, так как сухая и ходить там приятно. Благодаря документу, выданному господином неизвестной мне должности, я добрался до Huttmann-а [сторожа, смотрителя] шахты. Чтобы своим профанным одеянием не осквернить подземных ходов, я прежде всего был обязан одеть шахтерскую робу; Huttmann был отнюдь не изящного телосложения, в его одежде комфортно поместилось бы и трое таких, как я, - но за неимением другой, пришлось прибегнуть к помощи шпагата и прочих шнуров. И все равно одежда  висела на мне, так что, если судьба свела бы меня с какой-либо дамой, то с саженной палкой в руке я  вряд ли смог бы произвести великое Eröberung [покорение, завоевание].

Шахта эта огромная, ее  уводящие вдаль штольни доходят вплоть до Сент Кереста [Гарамсенткерест, комитат Барш], даже за два часа довольно быстрой ходьбы я смог увидеть только небольшую ее часть, но мы добрались-таки до значительных excavatio [раскопов], следов римской, отличной от сегодняшней, выработки. По ним видно, что древние добывали руду не как нынешние per Schlägel und Eisen [ударами и железом: забивкой обушков], а жгли скалу снизу до того, пока она сама не рухнет и не расколется на более мелкие куски, которые потом доводились до нужного размера молотками. А еще древние, если уж натыкались на какую-нибудь крупную рудную жилу, то трудились над ней, пока не доходили до ее конца; поэтому-то здесь и находятся такие большие подземелья высотой в 40-50 саженей, которые частенько рушатся, являясь причиной здешних  провалов. А согласно более современной горнодобывающей архитектуре, работа ведется до определенных отмеренных границ, а если  рудная жила вдруг оказывается весьма богатой и крупной, то нарушить установленные границы разрешается только в высоту, но даже и в этом случае — с сохранением формы параллелограмма или пирамиды.

Идти здесь гораздо приятнее, чем спускаться в Шахту «Леопольд», так как тут господствует тишина мертвой природы, а там громкое дребезжание тележек, вывозящих руду, живость всей сцене придают шум от стучащих то тут, то там молотков Hauer-ов [молодых шахтеров], которые работают полураздетыми, без рубашек, и доносящийся издалека гул раскалываемой порохом породы.

Руду из шахт доставляют на дробилки (Pochwerk), а оттуда в плавильни (Schmelzhütten); из них еще смешанные серебро и золото в виде полу-параллелепипедов (наподобие  прутового железа, только в гораздо меньшей форме) привозятся на монетный двор. Где, после того, как золото отделяется от серебра, и оба смешиваются с медью (в отношении серебра: пропорции 500 марок серебра с 350 марками меди, то есть 10 марок серебра с 7 марками меди) и под названием zeine поступают на прокатные станы (Streckwerke), после чего из них, наконец, вырубаются круглые заготовки, которые идут под штемпели (Prägewerk). Одна марка, то есть пол фунта золота дает 80 штук кёрмёцских золотых монет, одна марка серебра — 42 двадцатки.

Осмотру всего этого очень поспособствовало рекомендательное письмо к главному граверу Аллраму, так как он послал со мной одного из своих людей, и все было довольно пространно и доступно эксплицировано [объяснено]. Впрочем, о самом городе мало что можно сказать, потому что и по красоте, и по размерам он намного отстает от Шелмеца, вместе с крепостью он окружен стеной, на большом рынке имеется красивая церковь и статуя Святой Троицы, которая стоила 19.000 фл plus nihil; зато городу принадлежат обширные леса, которые в большом количестве вырубаются для Палаты.

В заключение следует еще отметить, что так хорошо, как в здешнем гостином дворе «Корона», я не едал за весь свой путь. Да благословит их Вакх! Студент Шелмецской академии по фамилии Панайоти, который тут имеет практику, или, как здесь говорят,  Verwendung-е (состоит) при плавильнях, ходит сюда питаться; с ним я и обедал; и мало того, что всего 25 гарашей  за шесть великолепно приготовленных блюд, но еще и десерт получили: арбуз и клубнику с почти [целой] тарелкой сахара.  Не знаю, достался ли бы мне такой знатный пир, если бы дочь трактирщика не была кухаркой, а у господина практикующего, в отношении к которому она не стремилась быть очень уж нерасположенной, не было бы дня рождения!

Так как из Кёрмёца в Бестерце дорога для повозок сильно кружная, то через горы человеку пешком почти что быстрее; к 4 часам дня я выполнил всё, что желал, поэтому поспешил с проводником дальше; весь этот путь —  переход через гору Крестовую, которая возвышается над Хоошем; все остальное — детские игры. Шли мы очень быстро, и так как ни разу не передохнули до Бестерце, то, прибыв  туда еще до 9, передвигались уже с трудом. Каноник Фольгер был удивлен столь поздним моим появлением и сразу же заказал ужин и комнату, где, приняв хорошую ванну для ног, я пожелал миру спокойной ночи. На следующий день, когда проснулся, было уже 9 часов.

Бестерце

19-21 августа

Бестерце считается самым красивым среди шахтерских городков, и это заслуженно. Сам город, хотя и небольшой, но расположен в красивом месте, и благодаря обычному для него и при этом своеобразному методу строительства, при котором все дома  кажутся не имеющими крыш, что придает всему облик какого-то итальянского города (во всяком случае, как я себе представляю итальянский город), это вызывает в путешественнике приятное впечатление, и редко, когда оно не достигает цели; однако в его округе я не нашел ничего особенного, даже самое красивое здешнее место — над водами Грана — с трудом позволяет возможность прогулки из-за дыма и вони расположенных рядом с ним площадок для обжига угля. Они почти не перестают производить его, так как Бестерце, хотя шахт своих и не имеет, но из-за благоприятного расположения относительно древесины, которую весной сплавляют по водам Грана от горных лесов — и вылавливается двумя деревянными баграми —  обладает несколькими плавильнями серебра.

Если бы большое желание нового не гнало меня дальше, я легко задержался бы здесь на несколько недель, так как жилось мне здесь очень хорошо. Каноник Фольгер — на редкость добрый и веселый по настрою господин — относился ко мне с особой доброжелательностью, так же, как  и господа каноники Вейс и Лукс. У них образцовая дружба, они даже в большинстве случаев питаются совместно, чтобы сделать пиры друг друга более приятными,  т. е. готовят или у одного, или — у другого, таким образом, в первый день я ел у г-на Фольгера, второй — у Лукса, а в третий, если бы не тронулся в путь ровно в 12 часов — мог бы пообедать у г-на каноника Вейса!

Раз уж я был тут, в Бестерце, то каким бы негодным минералогом я ни был, мне не хотелось  уйти  без знакомства с Ципсером. Его поведение в начале было очень сдержанным, потом стало дружелюбным, и эти неполные два часа, проведенные у него, пролетели почти незаметно. Его коллекция камней такая, что ни в Пеште, ни в Вене, ни в другом месте я не видел ничего подобного, конечно, не по количеству, а по качеству. По количеству образцов: оргетогностические — 8.000, геогностические - 12.000, при этом последние почти все из Венгрии, самим им собраны in specie из области Ноград и региона Токая; он показывал замечательные экземпляры. Кроме этого у него имеется  еще одна довольно известная коллекция, которую — как он сказал — держит исключительно для своих друзей; он с удовольствием, мол, показал бы и мне, если бы я известил его письмом, так как его великое желание, чтобы эта замечательная наука распространялась и развивалась по всей стране, насколько это возможно.

Пока мои Дорогие Родители, уверен, хорошо развлекались в день Святого Иштвана, я из Бестерце совершил экскурсию в Урвёлде и на Древнюю гору [Óhegy]. Эти экскурсии и те небольшие отступления от намеченного направления пути, как я убеждался и во время дальнейшей своей дороги, обычно приносят наибольшее удовольствие. Мы отправились с родственником каноника Фольгера на довольно изящном экипаже, который я нанял на весь день за 1 фл. Утро было немного прохладным, но позднее солнце наверстало свое, и когда, наконец, доехали до дикой, суровой долины Урвёлде, его горячие лучи были уже почти невыносимы. Цементную воду, которая формируется лишь in infernis [на глубине] 100 саженей, и химическую игру, связанную с ней, смотреть не стали, я оставил это на Сомольнок, — раз в этой части я и так увидел уже больше запланированного, то решил не утомлять  свои кости на такой глубине.

Так как у нас было желание прогуляться в Древние горы [Altgebirg] пешком, карету мы отправили вперед, после чего с мальчиком-проводником пошли через горы по Сандбергу. По пути, если память мне не изменяет, в шахте «Леопольди» видели трос длиной в 400 саженей, мы осмотрели его намотанным на подъемный блок, которым уже пользуются в Саксонии, а здесь проводится его первое испытание. Трос состоит из 12 переплетенных металлических жил, на нем поднимаются грузы, с которыми могут справиться только самые толстые пеньковые канаты, кроме этого он стоит дешевле их, и еще хорош тем, что не такой тяжелый, как пеньковый канат (последний весит 24 центнера, а тот — лишь 11), и воды для него также требуется меньше.

Место это расположено в глубокой, темной долине; лесной массив, покрывающий всю эту округу, уходит за вершины к самому Липто; от его дикого вида у меня стало мрачновато на душе, я почти оцепенел от мысли, что вдруг мне пришлось бы тут жить. Хотя для влюбленных, мечтающих жить лишь для себя, далеко от жизненного шума и всякого человеческого сборища в каком-нибудь заброшенном месте, незаметно для других — это место великолепно, могу рекомендовать.

Дорога среди стройных сосен вела нас дальше по склону к Древним горам. Ручьями, срывающимися с вершин в виде водопадов к простирающейся внизу  уютной ровной долине, природа раскрывает здесь своё дикое величие, и одновременно — единую гармонию. Это еще более ошеломляло от того, что я-то думал всего-навсего осмотреть здешнюю строящуюся дорогу на Штуреце, и об округе не слышал ни одной похвалы; подобное я смог позднее  увидеть только лишь  в Липто.

Вернувшись назад через Херманец [Херманд], вечером я ужинал у господина каноника Лукса, где были и другие приглашенные, так что пока мы с Фолгером не ушли домой, было очень весело.

До сих пор я ездил по цивилизованным местам, где среди словаков всегда находил и немцев, но начиная отсюда и до Мураня, все выглядит так, будто я оказался в совсем другом мире, который плетется за нашим, отставая на несколько столетий. Голые холмы чередуются с долинами, не имеющими ничего примечательного, вплоть до Брезнобани, и отсюда почти до Мураня огромные лесные пространства, дорога через которые  ведет по глубоким ущельям, развлекают путешественника разве что ужасающими видами, если он находит привлекательное для себя как раз в этом.

Из Бестерце в полдень я отправился на просторной повозке для зерна — извозчиком был тамошний мещанин в портах с бахромой и в широкополой шляпе, как я потом услышал, он из старейшей и богатейшей семьи города. Так как он сам пашет, сеет и так далее, а также и повозкой хорошо умеет управлять, это — достаточный аргумент для вывода и об остальных местных мещанах, к тому же он рассказал мне, что здесь найдется достаточно людей образованных, и культура тоже не в колыбельном состоянии, тем более, что здесь собраны воедино суровые римские  достоинства, на этой земле Квинкцию Цинциннату выпало такое большое почитание, что мещане Брезнобани следуют его примеру, так и Отец моего извозчика тоже был мэром, для этого не является условием сходить и принять должность, если тебя выбрали.

На повозке нас ехало семеро, но недостатка в удобстве не было — мы возлежали на мешках с пшеницей, как олимпийские боги. Все оживленно балагурили, и когда невысокий, коренастый, с отличным голосом Флигельманн, которым Вакху никогда не приходилось стыдиться, вытащил из тайного сундучка две фляги вина, то благодушное настроение переполнило все пределы, и развязавшиеся языки без конца разливали мелодию приторно-сладких речей. Я, накрывшись плащом, откинулся назад.

В словацком Лейпциге [Зойомлипче], так как крепость, когда-то принадлежащая Вешшелени, все еще цела, и в ней до сих пор живут, я на несколько минут заскочил туда. В воротах наткнулся на очень сдержанного молодого человека — он и стал моим проводником по крепости — а в конце, когда я захотел видеть и гравера Карла, который живет здесь под арестом с процесса в Кёрмёце, то представил меня ему. Я с восхищением рассматривал  его работы, а он был предельно вежлив, даже трубку предлагал, а когда наконец я распрощался с ним и вышел через вход, занавешанный простыней, то немало был удивлен, так как вдруг обнаружил себя  в очень приятной комнате и среди еще более приятных девушек. Прыжок от арестанта к таким трем грациям был не представим, я был ошарашен: “Этому узнику — думал я про себя — неплохо живется”. Мой проводник представил меня трем дамам как путешественника, и я был принят довольно мило, а их любопытство, облаченное в изысканные вопросы, за краткое время обнажило перед ними все мои секреты.

Была уже полночь, когда прибыли в Брезнобаню, мой сосед по повозке, местный мещанин пригласил к себе на ночлег. Я, бедолага, принял эту честь, но потом пожалел о ней — о предложенной кровати можно было рассказать все что угодно, кроме того, что она чистая, и все же, чтобы не обидеть добросердечного мещанина, пришлось лечь туда. Мой сон, конечно, был беспокойным, а едва рассвело, я был уже на ногах, и спешил в сторону Хроница посмотреть тамошнее примечательное литье железа, которое является пока самым совершенным в нашей стране.

22 августа

Через полтора часа я уже добрался туда, однако короткий сон, голодовка со вчерашнего дня ослабили ноги, из-за этого в местной корчме после молочного завтрака, чуть склонив голову, я моментально задремал и к моей немалой обиде проснулся только после девяти.

Во всей плавке и литье железа самой большой осторожности и мастерства требует, как это любезно объяснял практикант, изготовление шихты и потом её формовка (Sand förmerei, потом Lehmförmerei). После часа ожидания они приступили к литью железных клиньев для одной из шелмецских шахт, мало того, ради меня, чтобы увидел и Kunstgiesserei (художественное литье), они отлили некоторые предметы как бы роскоши, которые теперь уже можно увидеть повсюду , но в этом месте их делают реже, так как работа не такая выгодная.

Брезнобаня — это такой том из серии “Города”, издание которого определяется не позднее XIV века, и поэтому, если бы его площадь не была такой большой, то он был бы достоен места в экспозиции Пештского Музея. Кажется, дома тут возводятся исключительно ради крыш, и quasi под ними пристроено немного стены; за исключением просторного рынка все дома тянутся в длину, вглубь двора, и, таким образом, frontispicium весьма хорошо делится на 4 части, а именно: 2/4 части — это крыша, ¼ — ворота, и, наконец, четвертая часть — это стены реального дома.

А впрочем, здешняя округа весьма обширная, а леса — самые значительные во всем комитате Зойом. Главное направление здешнего хозяйства — овцеводство, при этом считается, что лучше всего оно — в Кленоце, баранина — самое обыденное местное блюдо, а шерсть дает одежду.

Третья тетрадь

Экскурсия из Мураня под гору Кирайхедь

24 августа

Утро было великолепным, и мое веселое настроение предвещало очередной день, наполненный радостью. После поглощения завтрака, пока запрягали заказанных лошадей, я совершил небольшую прогулку вдоль ряда домов в сторону фарфорового завода. Свежесть воздуха, романтическое обаяние края и цветущий вид всей природы, которая улыбалась на меня из купальни добродетельной росы, делали меня настолько счастливым, насколько могут меня сделать чувствительным к этому свободное и совершенно независимое ни от кого положение в абсолютно неизвестном мне мире и мое убеждение, что есть много тех, кто с настоящей нежностью участвует в моем состоянии  — всё это делало меня очень чутким, и эти ощущения всей своей властью осчастливить меня вздымали грудь мою, заставляя литься с уст благодарности, пока полностью готовые лошади не стали сигналом для отправления.

Расположение Мураня в конце долины, называемой по его имени Мураньской, весьма романтично; к югу, пока позволяет глаз, долина  довольно широко простирается в сторону Бёце Йолшвы; поднимающаяся к северу  горная цепь с  резным украшением скал нависает жутковатым валом и препятствует любому продвижению дальше. На запад в Тисолц и на восток в Рожнё через горы ведет извилистая дорога. — С моим конюхом мы по пешему пути медленно поднялись  на склон горы по тропкам с глухими чащобами и порой таким крутым, что приходилось карабкаться, пока наконец вышли на проложенную для повозок дорогу. Наткнулись здесь на целый легион отдыхающих повозок с углем, мы тоже последовали их примеру, и прежде чем понеслись дальше, слегка перекусили хлебом и салями.

В домне (Hoсhofen) я ничего нового не увидел, так же, как и в кузне для кос, расположенной дальше на четверть часа ходу, они не работали, так что было мало выгоды. Но это меня ничуть не обескуражило, ведь я приехал сюда не ради них, а для красивых пейзажей под Королевской горой, и в этом направлении я был щедро награжден. От кузни для кос по красивой, премилой долине, среди молодых елей  я вышел на  засеянную широкую равнину, — передо мной к северо-западу располагалась Королевская гора, и своими хмурыми голыми вершинами доминировала над всем расположенным под ней краем, за мной к югу — гористая, лесистая местность, через которую я и приехал сюда. Я снова стоял на берегу вод Гарана, который тут еще совсем мелкий, струится дальше в сторону Похореллы [Кохарихаза] совсем по-детски, до сих пор он большей частью служил мне путеводителем, и если я даже отдалился от него, но никогда ему не изменял, всегда к нему возвращался. — Теперь мы не виделись с ним с Брезнобани, и я присел на его берегу, как будто хотел спросить о чем-то пробуждающуюся речушку, и умилялся прелестью природы. Никогда ничто настолько не действовало на меня, как эта древняя, плешивая Королевская гора, которая возводила весь край в некоторое дикое величие.

Солнце поднялось уже высоко, близясь к своему зениту, в то время как по востоку над Шумяцем [Шумяц = Királyhegyalja] проплывали туда-сюда черные облака. — Мне в сильном порыве экстаза захотелось сложить стихотворение, но Музы не помогли, так что мало чего добился — меня тешит, что адвокаты до сих пор выражаются только прозой. В течение доброго часа я странствовал вдоль Гарана, пока добрался до Новой Кобургской Домны (Хохофена), крупнейшей в нашей стране, её высота 44 фута, а вид радует глаз большой симметрией всех частей, а также строений, относящихся к ней, —  у нее шесть мехов для нагнетания горячего воздуха, колесо же, которое ими двигает, сделано из железа, и весит, если точно помню, больше 130 центнеров. Некоторые боятся, что подведенной воды будет недостаточно для того, чтобы привести в движение такое тяжелое колесо. Они были уже готовы приступить к растопке, поэтому я обнаружил вокруг множество повозок, привезших сюда уголь и огромное количество железной руды, — и подвоз сена здесь тоже  еще в самом разгаре. Пока я ходил сюда, конюх хорошенько выпил за мой счет  и, когда увидел меня, встретил песнями вместе с двумя спокойными лошадьми, — моим обедом стала взятая с собой брынза, — мы понеслись так стремительно, что и, бедный Бела во время бегства от татар не смог бы скакать быстрее нас; мой конюх, в голове которого гудели вино и палинка, внешний motus [движение] хотел уравновесить с внутренним, он постоянно был передо мной, а я следовал за ним, пока не добрались до Мураньских гор и не повернули на пешую дорогу, ведущую к  Замоку (Крепостной горе).

Наша дорога была точно такая же, как утренняя, но периодически мы набредали на прекрасные луга, разбросанные по горам, на их сочном травяном ковре целое лето пасутся венгерские овцы, которых сгоняют в долины только с началом снегопадения. У Мураньской крепости, где когда-то Мария Сечи корпела для  интересов Родины, опять остановились, и я, после того, как отведал на полдник в доме обходчика превосходного — ну до чего превосходного! —  молока, осмотрел руины. Крепость, к которой подобраться близко можно только с севера, так как построена на крутой скале, была, как свидетельствуют руины, весьма обширной; и неудивительно, что все штурмы ее потерпели поражение, лишь стрела Купидона смогла пробить эти высокие стены.

Комитат Гёмёр

25 августа

О комитате Гёмёр я читал кое-что еще до своего путешествия, теперь же более объемно  познакомил меня с ним господин Фром, хорошо осведомленный обо всем. Во всяком случае касательно ремесел и промышленности этот комитат  является одним из первых в Венгрии, поэтому-то и не хотелось мне поверхностно пролететь по нему из Мураня в Рожнё, но проникнуть поглубже в сердцевину, — тем более, я мог бы осмотреть и Аггтелекскую пещеру, а на обратном пути — Силиц. Здесь ткут огромное количество холста и тонкого полотна, изготовляют сукно, кожу, делают бумагу и глиняную посуду, но среди всего этого главное сокровище — железо, которое как по количеству, так и по качеству — первое в Венгрии; сырой чугун, выходящий из горнов в количестве 75-80 000 центнеров, перерабатывается в 51 кузне.

Вообще гёмёрцы  делят всех владельцев горного дела на 4 части: по Гарану (von dem Garan), «Унио», «Конкордиа» и отдельные частники. Вдоль Гарана — горны герцога Кобурга, который владеет всей этой северо-западной частью; горны компании «Унио» разбросаны вдоль вод Йолшвы в Мураньской долине. «Конкордиа» — в районе Кишхонти по водам Римы, и, наконец, единичные владельцы — по водам Четнека и Йолшвы, среди них более известны графы Андрашши и Хамош, последний считается самым денежным человеком в Гёмёре. Горны эти съедают огромное количество дров, поэтому средняя и южная части уже начинают страдать их нехваткой, а каменный уголь для них из-за расстояния  немного дороговат. Однако между двумя компаниями существует такой баланс нехватки, что они легко могут помогать друг дружке: «Унио» имеет руду, но нет достаточно леса, у «Конкордии» хватает леса, но нет руды.

Весь комитат очень горист. Но все же имеет несколько красивых низин, точнее сказать, долин, таких как Мураньская и Рожнёская, или, по-другому, долина р. Шайо, которые, объединяясь над Шайо Гёмёром, расстилаются красивой низменностью до Путнока, до леса Бюк в комитате Боршод. — Я отправился в эту сторону, и после вчерашней барской экскурсии пошел  дальше в Бёце, вернее, в Ревицу [Ревиште] опять с вещами на спине, так же, как все местные — словаки. Место привлекательное, и здешний гостиный двор превосходит все остальные жилые дома и сравним с красивейшим барским дворцом. Моей жестикуляции досталось здесь, как нигде на пути; мне хотелось принять ванну, но в Муране я забыл спросить, как это называется по-словацки. Бесполезно чертил я своей тростью на пыли ванну и изображал воду, как сажусь в нее и моюсь — не поняли. К моему счастью, на крестьянской повозке прибыла йолшвайская венгерская крестьянка, с которой, так как здесь уже накормили, мы сразу сговорились и я стал быстро собираться в Йолшву. Так спешил я в баню, полный мыслями о том, чтобы побыстрее помыться, так спешил в течение четверти часа, что сразу же со словами «datem frisco vodu» [дайте быстро воду] зашел в ближайшее помещение, разделся и уже был готов тут же залезть в ванну, но воды не было. Я ждал, кричал, и никакого ответа. Выхожу, значит, и как раз в этот момент тащат воду и дрова, докладывая, что сейчас изволят затопят. Мне стало смешно от такой скоростной услуги, и одевшись, пошел в трактир.

В Йолшве все заняты строительством церквей, католики трудятся над совсем новой, а лютеране, улучшая старую, выстроили над ней красивую колокольню. В трактире, где за 30 кр ел вкусно и много, я встретил гёмёрского крестьянина с пышными усами, который вез домой пиво, и обратился к нему, чтобы тот принял меня на повозку, но он даже не ответил, а так как после вчерашнего галопа ноги ныли, мне не хотелось топать пешком; заказал одно ицце[2] вина и заявил, что хочет он или нет, но я на его повозке буду ехать до Гёмёра. Он мотал головой и ухмылялся на золотистую жидкость, которая, вливаясь, к счастью и моей радости препятствовала любому умствованию. Через полчаса я уже сидел на пивной бочке, и как Вакх смотрел с высокого престола на маленьких барсов, извивающихся передо мной. Спутницей нашей  была жена трактирщика из гёмёрской таможни, которая не особо дружила с молчаливостью — к нашему приезду в Гёмёр она выдала полнейший критический обзор всех господ комитата, которых она хорошо знает, так же, как и всех их имений, и до самых мелочей всех их взаимоотношений; и хотя мне не было неприятным слушать ее, так как ей не в маленькой степени свойственна сладостная речь, характерная для кальвинистов, мне надо было почти бояться за ее кашляющие революционерские легкие, состояние которых почти не могло соответствовать ее рту. Таким образом мы и избежали скуку дороги, и почти не заметили, как добрались до границы Гёмёра; даже наш сияющий усатый Фобос от этого становился все дружелюбнее, и к концу его охватил такой сильный аффект ко мне, что он не захотел взять оговоренных 10 гарашей, и, так как я сошел в Гёмёре, чтобы осмотреть местность, он настолько сердечно просил меня прийти на Таможню, где он меня будет ждать, что я не смог ему отказать, тем более, что и трактирщица обещала хороший ужин с ночлегом, так как она, мол, охотно слушает и обслуживает таких спекулирующих (я так и не знаю, что она имела в виду под спекуляцией) молодых баринов.

Шайо Гёмёр, как и все части комитата Гёмёр — голая местность с дворцом семейства Сентивани, лежит она под бывшей Крепостной горой на живописной равнине и простирается отсюда до Боршода. Славится она своей красивой черешней, которая имеет здесь 14 разных видов. Когда я прибыл, меня уже ожидали готовая баня, потом ужин и кровать; среди ее пухлых перин, заказав предварительно моему верному вознице, который до сих пор был здесь и тихонько попивал, еще одно ицце вина, я скоро предался сну, пока в пять меня не разбудил трактирщик и направил в Аггтелек.

26 августа

Этот и следующий день были самыми тяжелыми за весь мой путь, так как приходилось постоянно идти пешком,  а  ноги только сейчас ощутили последствия вчерашнего пробега и почти одеревенели, так что каждый шаг вызывал болезненные ощущения. Дорога ужасно тянулась, и до Аггтелека я не встретил в славном чолланьском лесу ни души, ну, за исключением полей и стада овец с пастухами, пока, наконец, бедный хромец не достиг цели — через добрых три с половиной часа. Местные жители — палоцы — навсегда останутся в моей памяти чем-то из ряда вон выходящим — и из-за своей абсолютной грубости, о которой можно было бы сложить некий миф, quasi (например), что боги приставили таких кошмарных людей специально для хранения местной пещеры. В трактире я не получил ничего, даже картошки, так как, мол, для других они не готовят. Свежесбитого сливочного масла и молока не нашел нигде в деревне, даже хлеба не было, наконец я  зашел к ректору и как бедный школяр попросил кусок хлеба; его жена, безусловно очень красивая, хлеб мне дала, но несъедобный, так что я отдал его первому же встречному крестьянскому ребенку, то есть обедом  моим были 4  груши, а на десерт — только для глаз — пещера.

От пещеры я ожидал большего, не стоило спускаться сюда только лишь ради нее. Ходил по ней я с двумя с факельщиками, которые её арендуют, видел довольно большие гроты с черными, закопченными стенами, в некоторых редких местах — капающие сталактиты и ничего другого. Изредка мы натыкались на какую-нибудь большую глыбу, которая из-за прихотливой поверхности была окрещена именем какого-либо святого, или как-то иначе. Бывали здесь и высокопоставленные посетители, такие как наместник Йожеф, Ревицки еtc.; у камня, посвященного памяти  этих двоих, я и нашел две самые красивые parthia. Я добрался до Танцевального зала — впрочем, воздух его свежий, — где выдал проводникам  двадцатку. Но на любой гравюре пещера эта выглядит значительно красивее, ведь зыбкий свет факелов передается на них эффектным контрастом с глубокой темнотой.

Я был рад, что посетил сие место, и оставил его за спиной, так как доверие к этим людям имел очень незначительное; их взгляды из-под тишка, как бы изучающие меня со стороны и избегающие моих глаз, и наконец совместное внимание, прикованное к моему нищенскому кожаному мешку rolle velle, заставили меня поспешить дальше, и вот, спустя три мучительных часа через горы и долины, один паренек привел меня в Силице. Трактирщик здешний был из евреев, и так как я был еще недостаточно знаком с ними, то попросился на ночлег к зажиточному крестьянину. Бедный школяр везде может найти ночлег, это звание везде санктифицирует тебя, однако о еде и речи быть не могло, был только остаток из нескольких холодных картофелин.

Ледяная пещера появилась, возможно, в результате какого-то провала в земле, так как находится во впадине, окруженной забором вдоль всех обрывистых сторон, за исключением северной, откуда вход в глубину, расположенный в южной скале высотой в 20 саженей, при этом описать её почти невозможно, надо увидеть самому, и она более достойна внимания, чем Аггтелекская. После полуночи мой добрый хозяин на повозке с дровами экспедировал меня дальше, так, вдоль по красивой долине Шайо, я  и добрался в Рожнё - снова на главное направление моего пути.

27 августа

Об этом и в «Географиях» можно найти вдоволь. Жилье епископа — строение, когда-то  возведенное иезуитами, — привлекательный частный дом, но никак не для Его Святейшества.  А гимназия и лицей скрыты, еле нашел их. Производство посуды я уже видел, бумажную мельницу тоже, но ради бумаги из соломы, которая здесь производится, я все же посмотрел бы ее, если бы не находилась в такой дали от города. Около него множество шахт, славящихся cурьмой и ртутью.

За час я справился всеми достопримечательностями Рожнё, и так как был сам себе хозяин, чтобы не заскучать, и в надежде на то, что во Варалье [Краснахоркаваралья] тоже смогу пообедать, так как с позавчерашнего ужина я не ел горячего, — пошел дальше. Пейзаж, правда, не столь живописный, как при Шайо, но все же приятный, да и полностью сохранившаяся  крепость Краснахорки своим видом, украшенным башнями, оживляет всю округу. Стоит она на вершине горы в форме кегли, строителями ее были гуситы, и несмотря на то, что нынешний владелец — граф Андраши, внутри уже начала разрушаться. Трактиром я был разочарован, кроме яиц не было ничего, а в двух ближайших кальвинистских трактирах готовились к панихиде, поэтому даже не захотели выслушать и не разрешили оставить вещи. Жара была выматывающая, солнце припекало, пот пропитывал шляпу, — и, вдобавок, эта славная реминисценция проклятого бега, — так как я шел пешком по крутому подъему в горы, то действительно, более кризисных дней, чем эти два, у меня еще не было. С Пачайской горы [Андраши] перед глазами раскинулось море гор, где среди бесчисленных вершин и возвышенностей виднелись Мураньские горы. По дороге я обрел нескольких попутчиков и только благодаря им дошел до Сомольнока [комитат Сепеш], так как сам себя с трудом заставил бы за один день.

28 августа

Сомольнок, расположенный в ужасно глубокой и узкой долине, заслуживает того, чтобы его осмотрели, хотя бы  из-за той романтичной дороги, что ведёт к нему из Рожнё,  так как при этом можно получить минимальное представление о реальной жизни в горах, о том, какие красивые и приятные прогулки совершают местные, желая попасть из одной деревни в другую. В таких местах очень хорошо жить в согласии с венгерской пословицей: мал кусок дороги в гору, мал кусок дороги к долу идущего не страшат, даже не спросит, что это за гора, что это за дол.

В трактире первым моим словом было «курица в паприке» — есть ли у них, а уже потом — комната. Курица была вкусной, а когда я уже раздевался с мыслью requiescam in pace [упокоюсь с миром], вдруг принесли воду для ног: трактирщица, мол, увидела, что я очень устал, поэтому и велела подготовить.

^[1] 1 ако = ок. полгектолитра.

^[2] Ицце: 0,848 литра.