Пелым, 23 апреля 1844 г.

Получено 15 июля 1844

Милостивый‌ ‌государь‌ ‌господин‌ ‌Секретарь!

Свою работу на Урале среди Чердынских вогул я вёл до 2-го марта. И вот, после того, как сформировал о языке и этнографии этой малой народности некую базу знаний, которая состоит из словника с почти 5000 словами и коллекции песен на 30 листах, я должен был поспешить использовать оставшуюся часть зимы для ознакомления с прочими разрозненными частями этого народа. Свой взгляд я обратил преимущественно на Пелымские края, где надеялся найти сохранившийся в чистоте род, и намеревался направиться сначала туда. Однако большая Ирбитская ярмарка, многолюдие которой вызывает всеобщее оживление, а ход оказывает влияние даже на наше уральское захолустье, зазвала и меня искать в её месиве что-нибудь полезное для моих целей, заставила меня свернуть с выбранного направления и привела вместо Пелыма в Ирбит, что, благодаря расширяющемуся кругу моих взглядов и их развитию, придало моим путевым планам совершенно другую форму. - Таким образом, из Ирбита, после пятидневного любопытного пребывания там, через Туринск я приехал на Тавду, посвятив полтора дня тамошним вогулам, и, покинув 4 марта уважающую гостей землю Всеволодскую, по рекам Тавде и Тоболу прибыл 17 марта в Тобольск.

Два интереса привели меня в этот знаменитый город Сибири: сведения о двух мужах и слухи об их работах. Первый — это господин Вологодский, который, проживая несколько лет как священник у вод Оби, занимался остяцким языком, и, послал несколько лет назад в Петербургскую Академию остяцкий словарь (который, однако, был ему отправлен обратно с целью исправления), сообщив господину Шегрену, что якобы работает и над Остяцкой грамматикой. Другой — это господин Сатыгин, сын последнего кондинского князя, умершего в прошлом январе месяце. По причине службы Императору в качестве учителя он несколько лет живет в Тобольске и сделал ряд переводов на свой родной язык. Касательно первого, который по своей службе за два месяца до моего прибытия переехал в Петропавловск, мои надежды были обмануты. У него нет остяцкой грамматики, и за такой труд, который считает весьма сложным, он даже и не брался. Его святейший Епископ предложил мне добыть лексикон так: он в письме настоял бы, чтобы тот написал копию и прислал её мне, однако, именно словарь этот, как и вообще остяцкие познания его автора имеют весьма нелестную славу, а иметь плохой труд — скорее вредно, чем полезно, я поблагодарил Епископа за его милостивое предложение. — Вогульские песни, которые я надеялся сопоставить с его коллекцией остяцких песен, слухи о которой тоже ходили, оказались тоже обманом, так как его близкие знакомые заверили меня, он совсем не знает остяцкого. — В лице господина Сатыгина, который одарил меня своими переводами на вогульский, я нашел весьма замечательного почтительного молодого человека, однако из-за длительного пребывания вдали от своей родной земли он начал забывать родной язык и говорит на нем уже без легкости, о прочем же я мог получить от него мало информации.

От Тобольска я спустился по Иртышу до Демьянска, и дальше переехал на Конду до села Болчарово, где двое суток бродил и проживал среди (остяцкого) народа Ханда, занимаясь его весьма интересным языком, который на каждом шагу удивительно освещает родственный вогульский язык, и, главным образом, его внутренние правила. — Дальше вверх по Конде живут вогулы; свой путь среди них я продолжил прямо до Шаима, где снова вышел на реку Пелым, и познакомился с ее жителями, а также реки Вагли, и вот, наконец, для спокойной работы я встал на постой в селении Пелым, куда прибыл 11 числа этого месяца.

Более детальное сообщение об этом участке моего пути, а также о своей работе во Всеволодском, Милостивый‌ ‌государь‌, позвольте отложить на другое время, так как душу мою треплют другие мысли и мозг сейчас не расположен к подобным сообщениям.

Целью этого письма, Милостивый‌ ‌государь‌, является просьба к Вам: сообщите, пожалуйста, что является причиной странного молчания и задержки помощи с моей родины? Шесть месяцев я следую по пути, на который, как мне кажется, вступил по ее поручению; но нет ни одного документа, ни одного звука, который проинформировал бы меня о ее решениях и целях, а также о моих полномочиях в этой сфере; и еще меньше о том, какие финансовые расходы она готова затратить на этот путь, и когда же я должен их получить на руки, чтобы мог приспособить к ним круг своих расходов и действий. На что мне рассчитывать, Милостивый‌ ‌государь‌, на что надеяться?! Представьте только это моё положение! Стоишь в бескрайней пустоши, под грузом солидных задач, и видишь при этом себя лишенным всех необходимых средств, мало того, не чувствуя собственной безопасности! - Остатка денег, полученных на руки 15 февраля (по русскому стилю — 3-го) по милости двора, часть которых еще в Петербурге была обращена на покрытие суммы, взятой на этот уральский путь, мне уже не хватит для возвращения в Петербург, и тем более — на родину; для продвижения дальше — тоже маловато, да и неизвестно, где смогу получить помощь; и сидеть на одном месте также невозможно из-за необходимости прогресса в работе. Вразумите меня, пожалуйста, как найти правильное объяснение этих дел.

Мне видится необходимость завтра же написать в Петербург для обеспечения надежности своего положения, и искать помощи опять-таки там; однако, Милостивый‌ ‌государь‌, если даже наша родина и бедна, то все же она богаче меня, и стало бы недостойным для неё поступком, если бы, несмотря на мой труд, на тысячи усилий, которые являются, наверное, единственной ценной оправой, или, хочется сказать, единственным болезненным украшением нескольких моих лет, на меня повесили бы и тягость долгов.

Если Академия, которой я выражаю огромнейшую благодарность за ту честь, что приняла меня в свои члены, вдруг затаила обиду на меня за то, что не послал Ей никаких более подробных сведений о своей всеволодской работе, то прошу заметить, что в том неприятном положении, в котором я оказался во Всеволоде, у меня не было на это сил.

Вверяя себя под Ваше милостивое покровительство, остаюсь, Милостивый ‌государь, Вашим покорным слугой.

Антал Регули.