Казань, 7 ноября 1843 г.

Получено 29 дек. 1843 г.

Милостивый государь мой, господин Секретарь!

В последние дни сентября я был оповещен нашим Посольством в Петербурге, что по просьбе Его светлости королевского Наместника Двор соблаговолил определить финансовую поддержку моему уральскому путешествию, и что Посольством уже получено указание: пока с родины не дойдет финансовая поддержка, рекомендовать меня всем главным русским управам, чтобы под их протекцией я бы смог безопаснее совершать своё путешествие, сосредоточившись на поставленных целях. Таким образом, уже не осталось сомнений в скором осуществлении поездки, поэтому — так как в течение двух недель я не имел никакой вести о скором получении помощи, а погода вдруг совсем превратилась в осеннюю, — я осмелился принять предложение одного из моих уважаемых петербургских знакомых, который выразил готовность одолжить мне некоторую сумму на переезд до Урала, пока поддержка с родины не прибудет. Заполучив рекомендательные письма Министерства внутренних дел и Главпочтамта и оставив более детальную подготовку к путешествию на Москву, я 9 октября выехал из Петербурга.

Неопределенность в количестве помощи на дорогу определила мое хозяйствование в расходах и времени: свой путь до Урала я решил продолжать без долгих остановок, и сразу без всего лишнего наброситься на вогульский язык. Поэтому-то в Москве я провел всего трое суток, которые были необходимы частично для передышки, частично для подготовки путешествия. Из местных ученых посетил только двоих — Погодина,  известного русского историка, и Спасского, издателя «Antiquitates Sibériaca». Господин Спасский прожил в Сибири 12 лет, и приобрел во время многочисленных своих поездок солидные познания о тамошних чудских холмах и чудских древностях, коих имеет значительную коллекцию. Он принимал меня весьма сердечно, а кроме этого показал мне все свои уникальные сокровища и даже одарил меня по экземпляру каждого предмета и типа, так что я теперь являюсь владельцем небольшой коллекции, которую, однако, прибыв домой, весьма охотно готов передать Академии. При этом на мою просьбу господин Спасский  пообещал, что если его записи, рисунки и собрание надписей, которые значительно превышают их первое издание, прибудут в порядке, то некоторым из них сможет поделиться со мной. В Нижнем Новгороде, куда я приехал 20 октября, познакомился с господином Мельниковым, к которому Погодин дал рекомендательное письмо, он собирает данные по истории и статистике этого города и губернии и  самым дружественным образом пообещал быть всячески полезным  мне на обратном пути.  На следующий день я продолжил свой путь, который теперь из-за близости финских народов стал более интересным. Их границу я достиг у вод Суры; оттуда (точнее от станции Эмангашской) я сплошными черемисскими, чувашскими и татарскими ямщиками был доставлен до этого места — Казани, куда прибыл 27 октября. На этом пути интересным были черемисская и чувашская ярмарки, первую из которых я имел возможность увидеть в Новом Шундыре (за 35 верст до Чебоксар), там, где начинаются и славные казанские дубовые леса; а вторую — на несколько верст от Чебоксар (которые общепринято именуются: столица чувашей), там она проводится на открытом пространстве — т. н. «Шимег базаре». По пути в Шундыр я встречался со многими черемисами, которые, кто на маленьких повозках, кто верхом, торопились к месту их ярмарки; прибывшая на место толпа оказалась почти необозримой (это была недельная ярмарка), с численностью в тысячи две человек не меньше. Было бы лишним сказать то, что мне было очень любопытно бродить по этим рядам «продаю-покупаю», но еще рано говорить, чему я смог научиться во время такого единичного и короткого опыта. По внешности они большей частью все брюнеты (особенно женщины) с длинноватым лицом и сравнительно высокого роста (черемисы-блондины, тип которых финский, проживают в огромных лесах за Волгой). Заслуживает внимания то, что чуваши их называют сармасами, это при различии произношения в отдельных диалектах совпадает с русским словом «черемис», но когда поставим вопрос, какое же из них является оригинальным, то слово «сармас» — исконно чувашское, означает блуждающего, бродящего, не имеющего ни дома, ни пристанища (кочевника), поэтому возможно, сие национальное название берет свое начало именно здесь, однако узнать об этом определённее и выяснить детальнее смогу,  возможно, на обратном пути. — Если мы последнее время в целом считаем, что Скиф и Чудь — одно слово, и поэтому скифы были финнами, тогда (следуя за Геродотом, который здесь единственный наш проводник) и сарматов тоже нужно считать финнами, так как по Геродоту они говорили на языке скифов, только с диалектными различиями, следовательно, не будет абсурдным искать сарматов среди восточных финнов, особенно, если это название бытует тут, среди них. — Чуваши, которых я здесь видел, по росту меньше, по типу то брюнеты, то блондины, а по физиогномии и структуре головы показывают большое разнообразие, так, что выявить среди них определенный тип можно будет только путем множества опытных исследований и антропологических измерений головы.

Вот так и состоялся, милостивый государь, мой выезд из Петербурга, так я и промчал за 10 суток долгие 200 миль до Казани, где пребываю уже 10 суток, и готовлюсь ко второй 200-мильной половине своего пути. Причиной того, что я отказался здесь от своей установки на спешку, являются частично мои научные цели, о методах достижения которых во время обратного пути мне необходимо думать уже сейчас, частично некоторые лингвистические ценности, определенные следы которых удалось разыскать с большим трудом, а частично знакомство с некоторыми учеными: быстро оторваться от их просвещающей компании я был не в силах. — Научные задачи, которые я хочу решить здесь на обратном пути, это, прежде всего, — лексиконы чувашских и черемисских географических названий и личных имен, которые могут иметь определенную важность для понимания древней истории, во-вторых — этнографическая карта этих народов. После того любезного приема, который я получил здесь как у губернатора, так и у ученых, и после их обещаний оказать безусловную помощь в моей научной деятельности, я уже не сомневаюсь в том, что эти свои задачи исполню без особого труда, если только мои расходы позволят на определенное время задержаться здесь; а несколько ученых даже предложили сопроводить меня в некоторых выездах, которые будут необходимы для достижения этих целей.

Вот что я должен рассказать о здешних лингвистических ценностях. С тех пор, как русское правительство сосредоточило внимание на обращение в Православие этих разных финских народов, Казань (так как ее губерния — главное место проживания черемисов и чувашей) стала местом черемисского и чувашского языкознаний, которые преподаются в местной Семинарии. Зная о такой длительной, хотя и не особо научной местной практике, я не мог не попытаться отыскать некоторые предварительные наработки по этим языкам, которые не были бы полезными для европейского научного мира, с этой идеей я несколько раз посетил семинарских преподавателей, постепенно выпытав у них информацию о четырех различных трудах по лексике, которые безо всякого внимания давненько валяются в виде рукописей; три из них по черемисскому языку (один - старый, из прошлого века; два других - посвежее, а конкретно: первый по космодемьянскому, второй — по царёвскому диалектам) и один - по чувашскому. Не говоря уже о двух более новых грамматических трудах, один из них (черемисский) напечатан в 1837-ом, а другой (чувашский) — в 1836-ом в Казани. Заодним я убедился, что здесь не хватает именно руководящей силы, и если бы был кто-нибудь, кто смог бы вдохновить этих господ, показать им нужное и полезное направление для исследований, сосредоточивший бы их разрозненные поиски на одной цели, то за короткое время можно было бы создать здесь прекрасные и нужные труды. — Милостивый государь! Если аналогично здешним мы могли бы надеяться на такие же предварительные наработки по другим финским языкам (а от господина Ковалевского я точно знаю, что один лексикон пермского языка недавно был прислан казанскому куратору графу Мусин-Пушкину, который однако теперь в Петербурге, также существует побывавший и в руках Шегрена остяцкий лексикон в Тобольске), то какое продвижение можно было бы осуществить здесь за короткое время! Какое ошеломляющее и стремительное развитие могло бы наступить во всем финницизме, как скоро осуществилось бы горячее желание продвижения и нашей национальной науки! Пока же я должен довольствоваться только именами владельцев этих трудов, и продолжить свой путь, однако, если при возвращении в начале февраля с Урала мои расходы бы позволили провести здесь несколько месяцев, то я смог бы в скором времени преподнести Академии лексиконы черемисов и чувашей, так как они живут в одной губернии; свой труд при помощи авторов я сосредоточил бы на исследовании черемисов, здесь были бы желанны прежде всего орфографическая критика и переводы с венгерского на немецкий; а вот чувашский, если это потребовало бы небольших расходов, я поручил бы привести в такое состояние, чтобы можно было смело опубликовать, другим. — Так быстро набрались бы материалы для сравнения нашего языка с финскими, что и для нашего языкознания, и для нашей истории, и для всего, что только можно называть национальной наукой, будет иметь невыразимые последствия, ведь пока мы не пробьемся сквозь тьму этого предмета и не вырвемся в нем к свету, то до тех пор невозможно существование нашей истинно национальной науки. О том, семенами каких различных — славянской, византийской, немецкой, итальянской и т. д. — культур являются те, которые породили и нашу современную венгерскую культуру, и наши общественные формы, мы размышляли еще с профессором Фуксом; но что же это за [...], что же это за материнская почва, из которых те побочные посевные злаки выросли до современных плодоносных форм, и которые являются исконно венгерскими, — о понимании этого до сих пор мы не могли даже помечтать, потому что всё это было выше наших возможностей. Только недавно были открыты немцами  пути для подобных исследований, и наше самовосприятие пока смеет лишь гадать о тех прекрасных деяниях, которые ожидают нас в этом только что открытом новом научном пространстве. Мы, венгры, которые ценой стольких беспримерных и благородных жертв прорываемся к более зрелой и более просвещенной национальной жизни, не должны медлить на пути по открывшимся следам, и через свой язык познавать себя и свою историю! Мы должны хорошо взвесить и просчитать те пути, по которым хотим достичь своей цели, и уверовать в то, что путь к своему самопознанию является одновременно путем ad sapientiam, если когда-нибудь мы перестанем быть для себя загадкой, то исчезнет и та пелена, которая перед этим закрывала нам глаза на знание истинного, и тогда станут неизбежно необходимы и начало новой жизни, и выход на более зрелый жизненный путь. Лишь через это мы сможем глобально осмыслить то, что является моральной значимостью данной науки, на развитие которой до сих пор Академия с таким трудом находила такие мизерные обоснования, однако скоро с уверенностью можно ожидать более щедрую поддержку, так как именно это и есть то современное развитие, в котором эта наука получила своё бытие, оно жаждет ее, и моральная необходимость сама ведет нас к ней.

Из местных ученых, с очень многими из которых удалось познакомиться, наиболее прославлено своей монгольской наукой имя Ковалевского. О его значительных трудах, путешествиях, интересных публикациях я мог бы, милостивый государь, написать много, если бы только мое время могло это позволить. С польской откровенностью он показывает все свои коллекции и труды, множество из них уже ожидает пресса. Сейчас же он прежде прочего заново публикует свой монгольский лексикон, половина которого была уже готова, но сгорела в огромном прошлогоднем пожаре; он снова приступил к его печати, и тот точно будет три раза более объемным, чем у Шмидта; потом последует его большая история монголов, которая начинается с древнейших времен и включает в себя историю Гуннов, Тюрков; между прочим, этот труд в разделе о периоде, следующем после изгнания монголов из Китая, который вообще является самой туманной, самой сложной частью монгольской истории, высвечивает много нового и определенного и является большой заслугой прежде всего потому, что полностью соответствует всем требованиям современного уровня сочинений по истории; затем он выпустит историю монгольской литературы, потом — материалы по истории буддизма, дальше  — материалы по истории христианства в Китае — между прочим, он имеет несколько дневников иезуитов, которые частично велись во время их поездок по всей Татарии, частично — дома при их церквях: от начала их службы до самых последних времен (1828).  — Одновременно интересно и то, что одному молодому монголу, учащемуся здесь в университете и понимающему по-французски, по-немецки и по-английски, который является всегда первым в учении, он поручил писать монгольскую грамматику, свободную от любого влияния методики латинских грамматик, которая будет вытекать и осмысляться чисто из самого монгольского языка. — Таким образом может готовиться Россия к своей великой задаче, через свое интеллектуальное (geistig) влияние, однако работая над пробуждением новой жизни, в чем прежде всего большим облегчением служит ей, что одна из монгольских народностей (буряты) все равно числится среди ее подданных, и что через просвещение этой одной может оказать влияние и на остальные, на весь монгольский народ, что проявляется прежде всего в опыте и сверх интересных публикациях господина Ковалевского. Мы отвлеченно, судя по отрицательному принципу буддизма, монголов вообще предполагаем самым безразличным народом. Однако ошибаемся, наука и здесь имеет большие заслуги, и чем она реже, тем больше, а позыва к ней столько, что Ковалевский сталкивался со многими примерами того, что люди годами служили, чтобы научили их алфавиту и чтению.

Университет, который я посетил с Профессором Эрдманом, является институтом, богатым наукой; однако о нем и многом другом на обратном пути, если вдруг мое время позволит написать несколько писем о Казани, расскажу более обширно.

Следует еще отметить, что для этнографического описания Чувашей и Черемисов мной тоже найдено несколько предварительных трудов, в том числе в 1840 г. Госпожа Фукс, супруга здешнего профессора эмерита Фукса издала труд, в котором дается обширное описание быта, нравов и т. д. этих народов; кроме того, нашел о Чувашах рукописное описание, которое выглядело хорошей работой, тем не менее я просил автора внести в нее определенные поправки и дополнения, обещав ему возможность ее издания и напечатания в другом месте.

Общался, между прочими, с господами Ковалевским и Казимбеком (последний — рожденный перс, крещенный в Астрахани англичанами, и являющийся теперь профессором восточных языков; за 18 лет здешнего пребывания он вообще освоил европейскую культуру) также о том более отдаленном сходстве нашего языка, который он имеет с тюркскими и монгольскими языками, и о тех временах, в которых на север наш азиатский языковой класс будет стоять перед нами в таком свете, как теперь индо-европейский, и что насколько было бы желательно уже и в этом деле приступить к определенным предварительным разработкам — и эти господа находили трудность только в редкости венгерских книг, говоря, что они уже давно желали бы обратить свое внимание на наш язык, если бы имели хоть книги; мне думается, Ваше Благородие, помочь в этом могла бы лучше всех Академия, которая через петербургскую Академию легко мог бы прислать сюда этим господам необходимые книги в подарок, Тем более, что господин Ковалевский был бы готов включить в свой монгольский словарь компаративно и венгерский язык, и, где наши корни совпадают с монгольским, отметить. Такой подарок Академии эти господа точно отдарили бы собственными трудами (Казимбеку в таком случае, так как немецким не владеет, надо было бы послать венгеро-латинский лексикон и грамматику, или французские, если они имеются.)

Если бы Академия желала старые татарские монеты, прежде всего из Золотой Орды, то с обменом на венгерские монеты здесь было бы легко меняться, как с профессором Эрдманом, так и с проф. Фуксом, с которыми я общался об этом вопросе. Профессору Фуксу подобный обмен был бы весьма приятным заодно и в плане минералогии, энтомологии и ботаники (однако его коллекция охватывает только казанские уезды).

Предлагая себя в добрую память Вашего Благородия, а Академии — в благородное покровительство, остаюсь с крупнейшей честью покорнейшей слугой Вашего Благородия, Господин Секретарь. Антал Регули

Пожалуйста письма для меня отправляйте нашему Посольству, откуда Академик Бэр будет вручать их мне.

Смею сообщить еще об одном деле: не знаю, слыхала ли Академия кое-что о том интересном исследовании, которое совершали этим летом в Крыму. Коротко оно состоит из следующего: В Крыму находится много старых синагог из хазарских времен; граф Воронцов, генерал-губернатор этой новой России, слыхал об этих старых зданиях, слышал также о том обычае евреев, что при освящении каждой новой церкви они в определенной части здания замуровывают несколько своих святых книг. Поэтому этим летом он отправил трех ученых для изучения и исследования этих синагог, а они из этой экспедиции вернулись, привезя с собой  больше шестидесяти манускриптов. Не говоря о прочих достоинствах манускриптов, мы должны знать лишь то, что несколько из них снабжены множеством маргинальных нот, содержание всех — историческое, охватывающее с 9 века по 16 век. Эти сокровища получил на руки ученый еврей по фамилии Штерн, ожидается очень интересная его сводка.