Петербург, 28 Июля 1843 г.

Милостивый государь, господин Секретарь!

В последнем письме моей матери я с болью прочёл, что в Академии меня воспринимают уже как провинциала и русского слугу. Это, конечно, есть естественное последствие моего затяжного молчания; тем не менее, меня все равно сильно это удивило. Отказаться от родины — дело тяжелое, и если бы я решился на такое, то в любом случае о подобном шаге, конечно, сообщил бы Академии, которую я должен максимально благодарить за её теплую опеку;  с другой стороны, было бы низким неблагодарным поступком, если после стольких ваших услуг и участия я в такой ситуации не выразил бы вам, милостивый государь, хотя бы единственным письмом свою благодарность.

Причиной моего молчания являлся объём работы, который лежал на мне такой тяжестью, что, казалось, временно разрушит все мои человеческие связи, заставит забыть родителей, благодетелей и друзей, а всю мою жизнь сконцентрирует в одной точке. Моя цель была поставлена так высоко, что только со временем и величайшим напряжением всех своих сил я смог найти такой научный ракурс зрения, который позволяет свободно и уверенно успешно действовать ради ее достижения. До того момента, пока я не ощутил себя обладателем более высокой образованности, научной основы, более широкого кругозора, которые необходимы для достойного исследования, я предпочитал молчать, учиться и готовиться к делу, нежели рассуждать о нем. И так, с одной стороны — мое твердое намерение разрешить основательно и окончательно вопрос, поставленный мне заданием; с другой — ощущение своей научной слабости для всестороннего решения этого задания — были причинами, которые и в прошлом году настолько задержали мой ответ на поручения Академии, и в этом году до сих пор удерживали всевозможных  высказываний.

Только теперь, милостивый государь, я могу покорнейше отблагодарить за прошлогодние письма ваши и Академии с теми 200 пенгё форинтами, которыми она соблаговолила помочь мне; получив их на руки, я обрел твердую уверенность продолжать и дальше свою научную подготовку и ждать, следуя совету милостивого государя, более благоприятного времени. Здешние знакомые, которые, к сожалению, участвовали в этом моем отстранении, вообще убеждали меня отказаться от задуманного дела, или хотя бы искать помощи здесь. Когда же я, наконец, уже стал склоняться к тому, это всё равно не возымело никаких последствий, так как у меня не было сил признать, что  настало время, и что работа, которую я затеял из патриотического вдохновения и продолжал столько времени, вдруг потеряла всю свою прелесть и интерес, поэтому-то я и остался на своей прежней позиции. Лишь тогда, когда великая княгиня Елена вмешалась, было сделано  несколько шагов, о которых милостивый государь был информирован моими родителями. Так что я продолжал свои поиски, о предмете которых милостивый государь опять-таки уже информирован. Наконец, весной я с большой благодарностью услышал от своего отца о решении Академии выделить для моей Сибирской поездки 1000 пенгё форинтов, и письмо-прошение направило меня ко Двору для соискания помощи на этом пути.

Теперь, когда я, наконец, завершил свою подготовку и, чувствуя достаточно сил для выполнения своего задания, могу с полной уверенностью предложить Академии свои услуги и только сейчас, увы, выразить Ей свою глубочайшую благодарность за это решение, опередившее мою просьбу, и нет ничего более желанного мною, чем то, чтобы скорее открылась передо мной возможность служить Ей и моему Отечеству. Поэтому прошу милостивого государя сообщить Академии с выражением моих огромнейшей благодарности и глубочайшего уважения, что в своей полной готовности соответствовать её решениям я жду только известия от неё, чтобы с величайшей радостью и пылом отправиться для выполнения своей работы, чтобы изо всех сил делать  все то, что Она считает необходимым ради развития науки нашей Родины.

Мои взгляды и планы касательно раскрытия вопроса нашего происхождения неизменно те же, что в прошлом году; однако хочется вставить еще пару слов о целенаправленности моей поездки. Имею ввиду то, что в тех бореальных частях зима является единственным временем, подходящим для поездок, и при этом единственным периодом для изучения этих народов. Там она - период активизации жизни и передвижения: вогул в это время охотится, в это же время торгует и ездит, и созидает всё то, что требуется в его жизни в течение целого года. Это важно знать путешественнику, желающему сделать уверенный вывод о народе, который лишь в это время проявляет все свои качества и силы. Поэтому необходимо, если это возможно, чтобы я приступил к изучению языка на Урале в октябре месяце (дорогу можно совершить быстрее, чем за месяц), и чтобы до середины января я продвинулся в нем настолько, чтобы в следующие месяцы я успешно смог бы объехать вогульскую землю - это абсолютно необходимо как в плане языка, так и этнографии. Из Обдорска, где я мог бы найти спокойное место после этой поездки, я мог бы повернуть к остякам, чей язык [, который] отличается от вогульского только как диалект, не думаю, что потребовал бы от меня большого труда. Надеюсь, что грамматиками и словарями этих языков будет заложена основа моего труда, и сделан большой шаг к полному познанию финских народов. Наряду с этой главной целью мне хотелось бы еще уделить особое внимание естественной истории финских народов, поэтому намерен собрать коллекцию черепов этой семьи народов, и у каждого финского народа тоже, снимать мерки, делать гипсовые слепки — это мастерство я освоил здесь — само по себе нетрудное дело, было бы славно распространить его и на другие бореальные народы, а может быть, даже на все народы Сибири (если бы моя дорожная поддержка позволяла посетить всю Сибирь), из этого со временем мог бы появиться такой труд о полярных народах (или, если еще расширить, о Туранском классе народов, что точно еще не превышает наши национальные интересы), который несомненно превышал бы труд Мортона об американских народах. А подобный труд позднее, если когда-нибудь уделят больше внимания черепам, находящимся в могилах, а также старому географическому расселению народов, мог бы быть важен и для определения некоторых национальностей.

Милостивый государь, о любезном участии и покровительстве которого, что мне посчастливилось испытывать в прошлом году, сильно умоляю, и которому свою  благодарность покажу усердием, с каким буду стараться исполнить поручения Академии, проинформирует меня о намерениях Академии. Со своей стороны, я готов отправиться даже с теми 100 пенгё форинтами, если бы Двор ничего не заплатил (чтобы нам ознакомиться хоть с этим вогульским народом), лишь бы мог вернуть свои долги, об этом я написал господину Профессору Бонифицию, чтобы он просил помощи у Дёрского Капитула, а также Господину Дяде Цирцену, чтобы обратился к одному моему богатому родственнику.

На днях новый секретарь нашего посольства граф Эстерхази отправит для Академии книги, предложенные ей Френом (эта куча несколько великовата, поэтому до сих пор не была принята  в Посольстве), к ней я приложил черемисский «Новый Завет», мордовские «Деяния Апостолов» и «Апокалипсис», которые мне посчастливилось здесь добыть.

Последний труд Археографической комиссии — «Волынская хроника», которая содержит много данных о нашей родине. Недавно, когда мне посчастливилось пообщаться с председателем Комиссии князем Ширинским-Шихматовым, я заикнулся о желании Академии иметь эти труды, и он сразу же предложил свои услуги, если только Академия сама заявит об этом желании. Так как труд этот, состоящий пока из 14 томов ин-кварто, но предполагается еще раза в три больше, и стоящий больших денег, содержит много того, что касается нашей родины, то может быть, было бы хорошо, если Академия написала об этом, а если бы она в ответ предложила «Codex Diplomaticus» Фехера, то осчастливила бы многих русских историков, которые вздыхают о нем. Однако в этом случае надо писать министру Уварову, а не князю Шихматову.

В заключении только лишь повторю свою просьбу: не считайте меня русским, и передаю себя под Ваше благосклонное покровительство,

с почтением остаюсь покорным слугой Милостивого государя. Антал Регули.