Раифская пустынь, 2 апреля 1845 г.

15)

Высокочтимый господин Государственный советник!

Вечером 22-го посетил архиерея, а 23-го с полученным от него рекомендательным письмом отправился в Раифскую пустынь (30 верст от Казани), где хранятся черемисские лексические работы у архимандрита. Он передал их мне, и так как нашелся хороший толмач из близлежащей черемисской деревни (10 верст отсюда), то жилье я выбрал тоже здесь, в пустыни, так как найти более подходящее место для работы было бы трудно. Теперь, пока не закончу свои черемисские работы, буду проживать здесь, то есть приблизительно до начала мая, когда дороги станут пригодными для проезда (письма для меня прошу всегда адресовать только профессору Ковалевскому).

По причине того, что у меня кроме почтовой карты России другой нет, и она недостаточная для моих теперешних занятий, то осмеливаюсь попросить у Вас карты Казанской,  Вятской, Нижегородской, Симбирской, Пензенской и Тамбовской губерний. Так как Вы теперь, по всей вероятности, очень заняты, то попрошу сделать покупки Куника – только будьте любезны выдать ему деньги из моей кассы.

Также с интересом жду и трудов о Северном Урале господ Латкина, Кайзерлинга и Крузенштерна.

Господин Кастрен теперь как раз в Казани, как я это узнал из письма господина Государственного советника Фукса, которое получил сегодня на руки. Поэтому

я очень рад, что не нахожусь сейчас в Казани, так как встреча с ним была бы неизбежной, что было бы для меня очень неприятно, особенно потому, что в Тобольске  я отнесся к нему с полной сердечностью, и он со своей стороны настолько пользовался моей дружбой, что только Иуда после этого мог бы совершить то, что он совершил. Впрочем, я об этом уже забыл. При этом я был бы очень рад увидеть его зырянскую грамматику; насколько знаю его научную точку зрения, она не значительнее того же самого от господина Сьёгрена – в его трудах до сего времени мне удалось открыть настолько же мало таланта, как в финских (или исторических) трудах господина Сьёгрена. Как мне пишет Фукс, он желает впоследствии заниматься также и черемисским языком.

Большое спасибо Вам за то, что Вы написали в Пешт нашей Академии, и сообщили им о моем ожидаемом возвращении. Ваша добрая забота всегда сразу сказывается. Вы сделали ради меня столько, что большего и отец не мог бы сделать – поэтому так огорчало меня то, что несчастная путаница с письмами и прочими обстоятельствами причинили Вам столько неприятностей.

Мое здоровье, которое во время дороги сюда еще больше ухудшилось из-за приступа лихорадки, уже два дня как существенно поправляется, начинаю чувствовать, что отлежался. Спокойствие и тишина монастыря очень благотворно влияют на меня.

У моего слуги я оставил много движимого имущества – все мои книги и бумаги, а также несколько предметов одежды. Они еще у него, или, может быть, у господина Хальперта.

Вверяю себя Вашей благосклонности, оставаясь с величайшей благодарностью

Вашим самым искренним слугой,

Регули

[Постскриптум]

Вашей милой супруге целую ручки, господам Френу и Шмидту – самый искренний привет.

В Петербурге собираюсь задержаться на весьма короткое время, затем вернусь в Венгрию. Я бы очень охотно занялся еще и чувашским языком, прежде чем покину Казань, однако еще не знаю, позволят ли это мои материальные средства.*

*Чувашский словарь, вероятно, на днях пришлет мне его автор.