Березов, 16 января 1845 г.

10)

Высокочтимый господин Государственный советник!

Ваши письма разбередили во мне множество сомнений и беспокойство; может быть, я выгляжу перед Вами в плохом свете, так как не смог оправдать ваших чаяний; это из-за сложившихся обстоятельств; я с напряжением жду, как Вы принимаете всё это.

Мне пришлось долго  выжидать в Петербурге, пока открылась для меня возможность выйти на поле моих дерзаний, а теперь велят возвращаться раньше срока, и хотят оторвать меня от исполнения моих задач; кажется, как будто злой дух играет со мной, и трудится над уничтожением счастливого урожая. Другие путешественники беспрепятственно следуют своим целям, и беспрепятственно достигают свершения своих задач (напр., господин Сьёгрен, который после двухлетней  поездки по Кавказу 4 года  без помех работал над единственной грамматикой), а меня ограничивают несколькими месяцами, и при этом требуют таких результатов, которые могут быть даны только путем глубокого внедрения в суть языка – как лексическую, так и грамматическую –, а также полного его обзора. Более верной причиной этого ограничения были, наверно, сплетни некоторых моих недоброжелателей, которых  могу признать лишь завистливыми; но нужно ли подобным друзьям заискивающе доставлять радость тем, что мы позволили обеспокоить себя их хулой?

Причиной, подстегивающей мое возвращение, является, по-вашему, господин Государственный советник, мое запущенное материальное положение; в этом планев Пелыме мне думалось так: если уже сейчас, после путешествия в течение нескольких месяцев мне предстоит вернуться, то для расходов на это могу запросить не более 3000 рублей ассигнациями; но тот мизер, который из этой суммы смог бы потом  отложить, вряд ли будет достаточным для того, чтобы во время обработки своего труда обеспечил бы мое существование, а мои долги так и останутся непогашенными. Однако, если я, наоборот, подольше задержусь здесь в пути, а для этого, сверх огромной научного прибыли, имеются преимущества и в материальном плане – смогу подать заявку на более значительную стипендию для путешествия, на 5000 рублей, а из этой двойной суммы при экономии можно отложить два раза больше, и если свои работы смогу завершить еще здесь, то после возвращения сразу же смогу несколько из них сдать в типографию, тем самым сэкономлю уже упомянутые расходы, возникающие во время обработки своих материалов, и таким образом из сэкономленных 2000 рублей в конце путешествия смогу освободиться и от своих долгов. План дальнейшего пути вверх по Оби потребовал бы еще больше денег, но, как я уже упоминал в предыдущем своем письме, этот план был еще настолько зеленым, а я, еще не взвесив всего, написал о нем Вам; он возник на основе тех изысканий по истории Сибири и Центральной Азии, которые я взял с собой и незадолго до этого листал; несколько сообщений, которые я уже успел забыть, поразили меня силой новизны, с их воскрешением я невольно ощутил, что призван найти ответ на некоторые вопросы, касающиеся древней истории тех народов, которыми занимаюсь – хантами и манси; тем более, что они вместе со своими составляющими очень даже вписывались в тематический круг этнографического плана, витающего перед моими глазами. Таким образом, план, о котором сообщил Вам слишком рано, оставаясь непродуманным, теперь уже является основанием для того, чтобы на мою научную компетентность легла довольно темная и обширная тень. Меня это дело удручает прежде всего тем, что причинило неприятности моим покровителям, на самого же меня подобные дела оказывают мало влияния – кого не поносили? Из всего этого меня занимает только возможность своей пользы, поскольку принуждает обдумать еще раз уже взвешенное однажды дело; чтобы ради нашего спокойствия не давало повода клеветникам, ведь уже само слово клеветник несет в себе отторжение.

Из Вашего письма я понял, что поднимают шумиху вокруг моих долгов. Если бы эти долги составляли 10.000 рублей, то могли бы справедливо шуметь, потому что это можно было бы заслуженно отнести к моей ошибке, моей расточительности. Однако вот Вам полный список моих долгов: Меновскому – 50 рублей серебром, Ходинскому – 100 рублей серебром, моей прислуге – 100 рублей серебром, Сарре – 150 рублей серебром, Эггерсу (торговцу книгами) – около 30 рублей серебром, значит, в итоге – 430 рублей серебром. То, что я должен мадам Балудянской (около 300 рублей ассигнациями) и так же Халперту (приблизительно столько же), не хочу вписывать сюда, потому что это частное дело, бумаг об этом нет, и они не просят возврат денег к определенному сроку, а только тогда, когда это позволят мои условия.

Соответственно, разве характеризует как расточителя меня, оставшегося без материальной поддержки из дому, постоянно разочаровывающегося в обещаниях родственников и столь долго ожидавшего помощи от своей Академии в таком дорогом городе, где пришлось жить так долго, сумма моих долгов? За прошлогоднее мое пребывание в Петербурге весь мой доход составил 50 дукатов, половина из которого пошла на погашение долга генералу Теслеву в Хельсингфорсе. Таким образом, у меня осталось  25 дукатов – можно ли прожить на это год в Петербурге? Те 500 форинтов ассигнациями, которые – как Вы пишете – прислала мне Венгерская Академия, я получил еще в прошлом году, и не на дорожные расходы, а как оплату или суточные за те поручения, которые я исполнил для Академии. В последнее время и Вы убедились, как медленно поступает официальная поддержка от Двора и Венгерской Академии; могу уверить Вас в том, что поддержка от домашних была тоже ужасающей; это следует как из нашего мировосприятия, так и от нашего отсталого отношения. Во всяком случае, на мое путешествие мне не удалось определить точную ежемесячную сумму, каждый форинт пришлось выпрашивать отдельно, а после этого случилось так, что когда запросил 600 форинтов в банкнотах или ассигнациях для своих дальнейших естественных потребностей, то с этой довольно медлительной почтой мне прислали банкноты суммой 200 форинтов, а остальные 400 обещали выслать через три или четыре месяца, что я потом, когда дела пошли плохо, так и не получил. Свои здешние дела полностью обнажаю перед Вами, и в дальнейшем не хотелось бы дальше обсуждать их.

За пол года до выезда из Петербурга я писал двум своим родственникам, и самым откровенным образом просил у них поддержки. Они дали бы мне в долг (по 1000 рублей каждый, или не меньше половины того), чтобы до выезда из Петербурга – в преддверии которого  я уже находился при поддержке Академии – я мог бы погасить свои долги, так как для меня очень важно, чтобы город, где я встретил так много хороших людей и испытал столько хорошего, я мог бы покинуть с честью. Один из них писал мне лично и обещал свою помощь, другой (аббат) также через мою мать уверял меня в своей помощи – и ни от одного, ни от другого по сей день я не получил ни гроша. И после этого как мне не впасть в отчаяние в таком положении, когда мои долги растут изо дня в день, а в надеждах на их погашение, которые иногда охватывали меня, каждый раз приходилось только разочаровываться, а шансы на то, что через надежный доход смогу обрести стабильное существование, также изо дня в день отодвигались. Это та заноза, которая в последнее время в Петербурге терзала и удручала меня, честно говоря, не самим объемом долгов, а умалением моих чаяний, когда из дома постоянно подают напрасную надежду, а также – анализом моего шаткого положения, из-за этого – иногда появлялись страхи, что та зыбкая почва, на которой я стоял тогда, поглотит меня.

Если не знающие о том, при таких условиях возникли задолженности, поднимают большой шум – то пусть это делают. Кажется, что они хотят уличить меня как человека, не имеющего чести, однако это у них точно не выйдет!

Сейчас я не в том настроении, чтобы написать о своей работе хоть что-нибудь, могу только сказать Вам, что еще ни одного дня отдыха не было у меня с тех пор, как выехал из Петербурга. В первую половину моего пребывания здесь я записывал только песни, всегда песни, это больше чем 90  листов. На что Вы, может быть, возразите, зачем же собирать их в таком количестве; однако если ты записал первую, то обязан так же поступать и со второй, и с последней, тем более, что эти песни сохранились только у некоторых древних стариков, с оставшимся малым сроком жизни которых и они исчезнут. Интерес к делам старины здесь настолько отмирает, что среди среднего и более молодых поколений (в кругу 40-50-летних и моложе) не найти ни одного человека, который знал бы хоть какую-нибудь коротенькую песню. И даже среди самих стариков по всей Сосьве имеется только один человек, на Сыгве – двое, и отсюда вниз по Оби тоже лишь двое, кто помнит эти песни и старые традиции, и – могу сказать – в достаточной степени хранит их. Эти песни, записанные мной здесь, все являются военными песнями, часть из них – это мифические, воспевающие борьбу своих богов против зырян и самоедов, часть – исторические, рассказывающие о битвах их городков и князей между собой. Объем некоторых песен – почти в десять листов, однако это из-за множества повторов, так как почти каждое предложение они выражают двумя разными способами.

Может быть, скоро пошлю Вам этнографическую карту тех краев, которые я объехал, начиная с устья Пелыма вплоть до Ледовитого моря. На ней Вы увидите прежде всего с большой подробностью Уральские горы, со всеми их формами, со всеми названиями отдельных частей и вершин, а также стекающие с них воды. Может быть, потом будете укорять меня, что слишком много на ней названий, и эта мысль иногда почти принуждает бросить эту работу. Но откуда можно знать, какое из названий когда-нибудь пригодится, а какое – нет, какое – стоит записать, а какое – пропустить; только все вместе они образуют единое целое, и только из целого можно получить верные результаты. Теперь меня занимает словосложение и словопроизводство вогульского языка. Ваши письма лишили меня надежды на поездку в Сургут, поэтому взгляд свой все чаще обращаю назад – тоскую по дому. Но до этого надо еще закончить работу здесь, еще многое нужно собрать и записать. Раньше весны или лета я не вернусь, как об этом и написал в своем предпоследнем письме.

Осчастливьте меня скорым письмом, и сохраните меня в своём благорасположении.

Ваш самый благодарный, самый искренний слуга

Регули

[Постскриптум]

Господам Френу и Шмидту, также и Вашим дамам, и дому Балудянского, как всегда, мой самый сердечный привет.

Если случайно увидите кого-нибудь из Балудянских, прошу, напишите мне о них что-нибудь. Человеку, который помогал мне во Всеволодо-Благодатском и которому надо было поехать в Петербург, я в день моего выезда из Всеволодо-Благодатского дал письмо для Халперта, не знаю, получил ли тот его и вообще прибыл ли  этот человек в Петербург.

Мне кажется, что пишу Вам очень нескладно, очень сумбурно; когда необходимо написать письмо, во мне роится столько всего, что я неспособен сохранить необходимые спокойствие и сдержанность.