Березов, 18 декабря 1844 г.

Высокочтимый  господин Государственный советник!

Пачку писем, ожидавшую меня в Тобольске, я получил 10 числа этого месяца. Сложности с письмами, отправленными мне весной – это такой удар судьбы для меня, в котором я виноват лишь в незначительной степени. Я лично побывал во время своего проезда через Богословск у этого господина Зарецкого, который на одном из писем написал «получатель уехал, не известно куды», и просил его записать мой адрес, чтобы письма, которые потом поступят, нормально могли переслать мне. Он мне в ответ: «Господин, я вас и так знаю. Вы у нас уже не чужой» (я бывал  у него еще в первый приезд в Богословск) «даже несколько писем переправлял уже вам, не нужен мне ваш адрес». Так я и успокоился, поскольку даже предположить не мог, что память у этого человека настолько короткая, что спустя неделю или две он забудет название города Туринска, так близко расположенного от него – вот из чего возникли эти осложнения. Бесполезно ждал я в Пелыме (почта сюда поступает из Туринска), не получил ни одного письма. Поэтому при отбытии я писал управляющему во Всеволодское, просил у него объяснения, и наказал, чтобы эти письма адресовали теперь уже  в Березов, а заодно отправил ему деньги за почтовый сбор, так как мне думалось, что это их нехватка препятствовала переправке моих писем.

Из Вашего письма веет сомнением, не утаивал ли я перед Вами на некоторое время план своего путешествия. Господин Государственный советник, причиной того, что этот план вызвал всеобщее недовольство, является как раз то, что я слишком рано сообщил о нем Вам, он был еще очень незрелым, возник всего за несколько дней до отправки моего письма, он был слишком слабо продуманным и несмелым, что и привело к непониманию меня. Он выстраивался во время моих занятий этнографией, отсюда – и его решительно этнографический характер, ясно указывающий на его происхождение. Не содержит и авантюры, так как я весьма открыто сообщаю, что буду продвигаться по следам остяков, история которых теперь живо интересует меня, а не по следам венгров; – указание на такие названия, как «югор» и т. д., там лишь крайне не упорядоченная точка зрения, о которой  упоминал только из-за всеобщего интереса, но ни в коем случае не потому, что оно имеет решительное значение для направленности моих работ и исследований.

Если Вы, высокочтимый Государственный советник, получили на руки второе мое пелымское письмо с датой 11 июня, которое я оставлял тамошнему писарю, чтобы он отправил его, и о принятии которого я даже имею от него расписку, то Ваши опасения, вызванные безмерным удлинением моей поездки, наверное, в значительной степени сгладились. Там я сообщаю: что в Березове дождусь Ваших писем в любом случае, а оттуда – где и завершу свои вогульские штудии – готов, если Вы прикажете мне это, вернуться.

Как мне видится из Ваших писем, люди в связи с моим путешествием  проявились очень по-разному; частично из-за того, что несчастным образом оно стало предметом раздора между страстных партий. Чтобы Вам стало ясно, что я не заблуждаюсь, и мной руководит не бессознательный, бесплодный инстинкт, направленный только на поиск предков, но единственная истинная цель, которая  ясно стоит перед моими глазами – действительное научное достижение, позвольте мне в качестве введения сказать пару слов:

Благодаря солидным итогам нашего времени, которыми оно всё настойчивее побуждает человека правильно познавать самого себя и делает всё более очевидным то, что свой мир он познает лишь в той мере, насколько способен уловить его в действительных отношениях к себе (к человечеству), – пробилось бесчисленное количество новых ветвей знания, возникли полные жизненности новые науки. Несомненно, это приведёт нас к значительной, даже абсолютной перестройке нашей духовной империи, к новой эре нашей образованности (или культуры), которая будет такой огромной, какой еще не видывала история, и в которой мы станем первыми свидетелями того, что человечество достигнет того полного развития, которое может соответствовать только его самым высоким целям. Меня, венгра, охватили смутные предчувствия; благотворно действует на меня за границей некий свет, исходящий от новых отношений – от нового мира, который с этого времени бесповоротно формирует их развитие, и это единственное, самое сокровенное устремление моего разума.

Одной из первых, более точно говоря, первой из этих наук является сравнительное исследование языков, так как из него разовьётся основное изучение сущности. Нравственные результаты этой науки – которые она обязана дать нам – приводят тот решающий довод, который и привлек меня к моему теперешнему заданию.  Свет, который она должна излучать на человечество, спроекцируется и на Венгрию, и таким путём пробудит в ней новую жизнь: вот что кажется мне настоящей, единственной, разумно вводимой реформой, так как она начинается с обновления духа.

Не желаю краснеть (так как теперь уже испытываю это), но должен признаться Вам, что это и есть та цель, которую тогда, несмотря на юность, я отважился поставить как задачу перед собой; однако решился я на это потому, что был еще очень молод, и вереницы лет передо мной давали мне надежду на успешное воплощение этого дела.

С этими-то взглядами и целями обратился я к нашему старому историческому вопросу. Однако Вам будет видно, что с моим появлением на сцене он перестал быть просто историческим; это выявляется также из отчета, написанного В. Академией, где историческая часть вопроса указывается как «неизбежно получающая, но не требующая впрямую исследований»  (даны также и средства, которые со временем обязательно выявят эти исторические результаты, их затрону позднее).

Следовательно, Вы видите, что сегодняшнюю свою работу я начал не с погони за ограниченными национальными целями, но, вникая в отношение науки к человечеству, следую за ней не ради себя самого, и в моих намерениях присутствуют не только посредственные национальные цели, которые подчинены развитию предыдущих. Таким образом, с тех пор, как я покинул Петербург, перед моими глазами стоят только общие научные цели; так что урожай, собранный на этих территориях, какую бы прибыль не принес сам по себе, должен будет потом полностью пересмотрен нами в этом направлении.

Вы с удовлетворением отзываетесь о том усердии, с которым я изучал язык вогулов и старался собирать его; мое задание имело еще и другую сторону: я должен был захватить жизнь и быт этого народа за его среде, чтобы понять во всей полноте и сам народ, и его язык – как же по-другому это могло бы осуществиться, только лишь через вникание в малейшие детали. Каким еще образом можно было бы сформировать непредубежденное мнение о настолько чуждых условиях, которые, вдобавок, даже не совпадают с нашими представлениями, бытовавшими до сих пор, только таким образом. Всё это я рассказываю Вам, господин Государственный советник, для того, чтобы через это Вы убедились, что к своей работе я приступил с более трудной стороны, не чтобы побыстрей её завершить; я приступил к ней с более широкой основы; чтобы обратить внимание на все научные находки, которые могут открыться из познания этого народа; однако об этом народе было бы невозможно быстро сформировать правильную национальную картину, не поняв полностью все условия. Я не говорю о тех трудностях, которых путешественник не всегда может избежать – например то, что по всей Сосьве и Сыгве я не мог найти ни одного лица, говорящего на русском, поэтому  мне пришлось изучать языки без переводчика. Теперь уже я с вогулами  на одной площадке; я настолько пытался представить себя в их положении, и настолько интересовался малейшими условиями их жизни, что элементы их существования стали уже как бы и моими.

Наверное, можно сказать, что своему заданию я придал совершенно другой поворот и значение, чем имелись ранее; однако этот поворот был заложен с самого начала. Это те самые взгляды, благодаря которым этот вопрос получил свое действительно научное, более благородное значение, они и принесли тот плодотворный переворот, повлиявший на нашу жизнь, они и привели к тому, что наша Академия посвящает столь много внимания моим стараниям и пообещала мне свою поддержку, кроме того, на основе лишь нескольких писем и документов объема в пару листов, наподобие памятки, она одарила меня настолько полным доверием (учитывая всего только мои принципы и исходные точки), которое не смог бы заиметь ни один схоластический «specimen eruditionis». Однако это такое доверие, что ответить на него брошюркой или полуготовым трудом было бы неприемлемо, оно подталкивает меня к дальнейшей стойкости и доведению до конца (на удовлетворительном уровне) своего дела. Если ее поддержка и недостаточно сильна, и она не может находить материальные средства, необходимые для достойного представления ее интересов, то это из-за ее положение, ведь она зависима не от одного человека, а от массы таких лиц, для которых более высокие научные интересы их родины еще не стали абсолютно ясными, да и материальные средства ее поступают не из государственной казны, где иной раз и можно добыть и непредвиденные деньги, а из собственного ограниченного хозяйствования. Буду ли я в дальнейшим обязывать себя на подобную деятельность с таким обществом и буду ли свои жизненные интересы связывать с его интересами в плане заработка – это другой вопрос, но хочу решительно ответить: нет. Однако пока наша актуальна связь не закончилась, чувствую, что моя честь до того обязывает меня. Она исходатайствовала для меня и императорскую поддержку, что тоже требует работы более широкого охвата, тем более, что это – впервые, до того еще не было подтверждено ни одной такой поддержки.

Я уверен, что это распространившиеся обо мне всякие скверности уменьшили  Ваше доверие к моим достижениям, и возбудили в Вас, мой высокочтимый Господин, опасение за моё благополучие! Я очень высоко ценю это, и ручаюсь Вам, что великое Ваше сострадание, настолько редкое сегодня, уже целый год является единственным моим счастьем; не теряйте веры в меня хотя бы еще до весны или середины лета, и тогда предъявлю на Ваше рассмотрение свой труд, который хочу закончить не дома, а здесь на месте, где он может быть осуществлен с бóльшей полнотой, и тогда уже можно будет судить. И при всем при этом пусть успокоят Вас мои принципы. Если я создам такую работу, которая по широте не уступит работе Чомы Кёрёши, а в плане научной ценности превзойдет ее, только тогда, как мне кажется, я сделаю столько, что никто не вправе будет потребовать от меня большего. Однако и сейчас я не отказываюсь от тех своих слов, что отныне уже возможно приступить к (плодотворному) венгерскому научному исследованию языка. Тогда мое дело будет мной полностью завершено, и тяжелый период своей жизни я закрою.

Из Березова  дальше уже не поеду, мои труды охватят только вогульский язык, а также местный диалект остяцкого, преобладающий ниже по Оби вплоть до ее устья. Сургут будет пропущен, а то, что у меня уже нет достаточно сил для Нарыма и Томска, стало ясно еще в ходе летней поездки.

Опасаюсь, что моё последнее письмо о поездке до Югорского берега огорчило Вас, и Вам думается, что  я съездил туда только из-за названия «Югорский». Прежде всего, у этого пути было несколько причин. В первую очередь – сбор топонимов. Небольшие выписки из этого труда, которые я отправлял Вам из Пелыма, еще не имели собственной цели, они были необходимы лишь для того, чтобы я имел повод сказать несколько слов о том, как  предполагаю распределять свои этнографические труды. Составленная мной карта о краях, которые объехал, которую скоро отправлю Вам, вызовет у Вас более глубокое впечатление даже в том случае, если мы обязаны посчитать ее примитивной, свое же значение она приобретет лишь тогда, когда подобная работа охватит всю Россию, и даже земли за ее пределами. Остяцкие топонимы довели меня до реки Кары, вплоть до которой в горах живут остяки, и только благодаря любопытным сведениям оттуда, согласно которым одна цепь Урала тянется совсем до Югорского берега, я и добрался до него.

Сбору топонимов однако неизбежно сопутствует изучение свойств почвы, относительно пропитания человека, так как, только поняв природные условия края, можем браться за правильное объяснение топонимов. Однако для изучения свойств почвы – в качестве географической базы – мы опять-таки должны изучать формы поверхности земли, на что я указывал в своем письме из Пелыма. Во время своей поездки я обращал на это особое внимание, особенно из-за того, что я был так близко к Уралу, а потом и сам побывал на нем, а это и есть единственная и самая естественная исходная точка исследования рельефа. Таким образом отроги Урала пробудили мой многогранный научный интерес, не хочу утаить и то, что мне показалось: оленеводство лапландцев обязательно должно иметь связь с тем же самым у самоедов и естественным путем могло распространяться только вдоль пустозерского хребта – водораздела перед Уралом, который отходит от Урала близ истоков Кары. Характеристики этого хребта, который тянется от земель Усть-Цильмы, пересекает Печору и дальше – в сторону Мезени, тоже представляли собой интерес для меня. На Печоре оленеводством, кажется, никогда не занимались, так как торговля издревле всегда велась по воде, что точно было бы иначе, если бы имелись олени, исключительным образом облегчающие транспортировку. Среди ижемских зырян оленеводство привилось тогда же, когда и на Сыгве, то есть чуть более 160 лет.

Простите, господин Государственный советник, мне это моё                                                                                                              нелепое и пылкое письмо; не всегда удавалось  просто сформулировать свои мысли, немного даже припозднился – почта закрывается именно сейчас. Сердечный привет господам Френу и Шмидту, участие которых делает меня весьма счастливым. Не поминайте меня лихом.

Вечно Ваш самый благодарный протеже,

Регули

[Постскриптум]

Вашим дамам целую ручки.

Некоторые петербуржцы даже собственной матери пишут письма по-французски, и при этом их не лишают своей национальности и не объявляют французами. Мы часто обращаемся к другим языкам, если в собственном не находим достаточной пищи для своих духовных устремлений. С немецкой литературой я познакомился только в университетские годы, она привязала меня к себе; потом быстро утвердилось во мне желание научиться и писать на этом языке; для чего я схватился за возможность упражняться в письмах к своим родителям, так я и объяснил им это в письме из Гамбурга; первое письмо на немецком языке они получили от меня только из-за границы, когда мне было 20 лет.