Пелым, 21 апреля 1844 г.

7)

Высокочтимый господин Государственный Советник!

Осмеливаюсь послать Вам здесь три карты. Они являются основой моих вогульских этнографических штудий, а также (благодаря представленному на них географическому распространению вогулов, историческому значению записанных на вогульском языке топонимов, более точному и более правильному воспроизведению географических элементов этих краев) могут пробудить у Вас определенный  интерес. Первая охватывает места проживания всех южных (но лишь тех, кто еще пользуется своим национальным языком), вторая показывает прежде всего распространение чердынских вогулов, а третья – карта для ориентирования на территории Северной Сосьвы во время моего будущего путешествия этим летом.

В качестве более детального пояснения к этим картам хочу добавить следующее: то, что касается расселения вогулов, линию его границы я отметил на основе собственных наблюдений, и на каждом месте побывал лично; северная линия, которая проходит по водам истоков Конды, является, собственно говоря, не языковой или народно-территориальной границей, а разделительной линией между диалектами, которая получит свое значение на другой, суммирующей всех вогулов, карте, где будут показаны также и иные, разделяющие диалекты, линии.

Что касается записанных мною названий поселений, то  здесь я везде  следовал вариантам, употребляемым на местах, поэтому одно и то же название, переданное на разных диалектах, предстанет перед Вами в совершенно отличающихся и часто искаженных формах. Перепись названий населенных пунктов – полная,  и нет такой вогульской деревни или одиноко стоящего места проживания, которые бы здесь не отображались. Географическое отображение и составление произведено частично на основе собственных наблюдений, частично – собранных надежных данных. Масштабы везде определялись по зимним дорогам, которые, как правило, прямого направления, в их составлении я следовал с максимальной добросовестностью по указанному снизу масштабу, в этом и Вы можете убедиться на примере того, что к волокам я везде писал расстояния, выраженные в верстах. Более ранние карты этих краев, имеющиеся у меня, являются, с одной стороны, картами сибирской части, которые я получил в Тобольске, и из которых (только в чуть бóльшем масштабе)  Vonlerlerski составлял свою западно-сибирскую карту, с другой – карту уральской части, которую я получил в Перми от губернатора, а также от господина Протасова в Богословске (карта Богословской северной экспедиции [Bogoslovsker Severni expeditio]). Но лучше не иметь работ низкого качества; они обманывают нас своей хорошей репутацией, и крадут не один наш час тем, что дезориентируют. У меня нет желания проявлять враждебность к карте Северной экспедиции, только, говоря по правде, авторы ее не обладали полным (всеобщим) представлением об этих краях, из-за этого оказалось невозможным составление отдельных частей, соответстветствующих реальным условиям.

Относительно мест проживания чердынских вогулов я должен отметить следующее: по данным архимандрита Платона Любарского, опубликованным в «Российском Магазине» Феодора Туманского (1792, первая часть) в 1788 г., на вишерской стороне Урала было всего 8 вогульских юртов, при чем в это же время на его лозьвинской стороне, как для меня подсчитали старики, можно было найти 30 юртов. Из тех 8 юртов теперь остались всего три (трех братьев Салаваровых), которые живут в деревне Усть-Улс, и, наверно, уже совсем обрусели. Остальные лет 20-30 назад переселились на Лозьвыинскую сторону. Одна семья еще живет на Печоре (как говорят, при устье Уньи) среди зырян, и, скорее всего, она более зырянская, чем вогульская; а другая – в Осинском уезде Пермской губернии, где она поселилась несколько лет назад, вместе с несколькими русскими семействами – первая семья происходит с лозьвинской стороны, а вторая – с Вишеры. Эти вогульские осколки от Вишерской стороны Урала уже невозможно считать вогулами, так как стали уже другими по национальности. Когда же эти вогулы переехали на Лозьву, о том у меня пока нет соображений; 80-летний старец Юркин уверял меня, что дед его родился на том же самом месте, где и он сам, этим он хотел мне доказать, что они живут здесь изначально.

Часть Урала между истоками Южной и Северной Сосьвы чердынские вогулы считают своей собственностью, которой со времен Екатерины II, подарившей им эту территорию, они обладают законно. Однако с давних времен, которых они точно уже и не помнят, здесь проживают лишь происходящие с берегов Северной Сосьвы березовские вогулы, которые бродят в этих местах и зимой, и летом со своими большими оленьими стадами. Их пять семейств, выплачивающих ясак в Березове, но в действительностии, из-за права на собственность чердынских вогулов, о котором уже выше говорилось, они считают себя здесь  только гостями, за использование этих территорий они помогают их владельцам в случае нужды, при неудачной охоте одалживают собственных оленей для пищи, а иногда даже платят за них ясак или подати; все равно остается вопросительный знак: разве они, исходя из религиозного культа сосьвинских вогулов, связанного с «Ялпынг-Нёром» (это святая гора, указанная и на карте) – местом проживания «Нуми-Торума» («Верховного-в-высоте живущего-бога») – куда каждый год многие приезжают и приносят свои жертвы, причем их жертвенное место («jurping käm») расположено на горе выше, чем у чердынцев, и тем самым ближе к Богу, разве  не жили  они здесь, на этих территориях, ранее, чем чердынские вогулы. Не очень давно проживают березовские вогулы  и на истоках Пелыма; они перебрались сюда, потому что края эти, изобильные дичью, пустовали, были без жителей.

Господин Государственный Советник, прошу Вас извинить мне путаницу в названии жителей Верхней Сосьвы, так как  карты эти были сделаны не в одно время. Во Всеволодском, где я чертил вторую и третью, из-за моей более узкой информированности, которая совпадала с привычным употреблением в языке, а также в среде политической администрации, я называл их остяками, однако теперь, когда уже получил возможность познакомиться с настоящими остяками – народом «ханда» – не могу сделать ничего другого, как исправить предыдущую ошибку, и назвать их вогулами, как Вы и видите на первой карте.

Чтобы как можно более наглядно передать Вам конфигурацию поверхности, особенно причины разрывов между Южной Сосьвой и Кондой, на первой карте я указал две гряды холмов: кондинскую, одна сторона которой исчезает напротив «Puzäim tumen»-а («tumen» значит большое озеро), а другая сторона – у Иртыша, к которому поворачивается от Урманска; и сосьвинскую, которую могу отобразить лишь настолько, насколько сам видел. Где же она берет начало и до какого места тянется, мне не удалось точно выяснить. Первая носит общее название «Ѣch», которое значит также холм или высокий берег, и только в одном месте, там, где подступающая с юга Кама разделяет ее на две части, употребляется своеобразное название «Quäter wor» («wor» значит черный лес, а «Quäter» остался для меня без объяснения). Вторую обычно называют «Käschmäk ûr»-ом, Кошмакской грядой холмов. И та, и другая – невысоки, однако кое-где расширяются даже до 10-12 верст, и расчленяются многими ущельями и долинами. На второй карте я указывал две цепи гор, которые тянутся между Лозьвой и Уралом, параллельно с последним. Первая, более близкая, на высоких, часто конусообразных  вершинах которой растут только мхи и низкие кустарники, в высоте часто превышает Урал – среди этих вершин самыми высокими являются Денежкин камень и Чистоп. Второй является гряда холмов, поросшая красивым лесом (который, однако, иногда беспощадно истребляется буреломами), она исчезает под устьем Вижая. Согласно привязке к списку топонимов отдельные вершины Вишерской стороны Вы найдете на второй карте, вместе с указанными их названиями. В целом, хочется еще добавить здесь то, что все эти реки, например Южную Сосьву, Лозьву, Пелым, Тавду, Конду, даже Иртыш (естественно, в противоположном направлении) по правому берегу всегда сопровождает горный кряж, который, то, приближаясь к реке, формирует высокий крутой берег, то, удаляется от нее верст на 10-20, продолжаясь в том же направлении.

И чтобы не забыть о жизни в этих краях, я указал еще часть волоков, связующих дороги. Однако надеюсь, что позднее, завершив свое путешествие, я вручу Вам такую карту, которая охватит все пространство, населенное  этими двумя   народами-братьями, манси [Mansi] и ханты  [Hăndă], начиная с Югорских гор, вплоть до водораздела Оби и Енисея, которая наглядно представит Вам направления контактов, дав полный их обзор по резиденциям главных божеств или же центров производства (в зависимости  от того, идет речь о религиозных или торговых связях). По этой причине на картах я предварительно указал культовые центры, святые места или участки («jelping mä»), границы  которых не смеет перешагнуть ни один смертный, а также места жертвоприношений. В связи с вишерской дорогой  («Päzser lyăng»), которая на лозьвинской стороне ведет в два направления относительно Лозьвы: на запад и на север, как это можете видеть на второй карте. Хочется  отметить только то, что  это – та же самая дорога, по которой Россия с самого начала после  завоевания Сибири контактировала с этим краем. Развалины городка Лозьвы, созданного когда-то для облегчения доставки путешествующих, еще видны на южном берегу устья р. Ивдель, над деревней Першино, а место, освобожденное от редкого, где стоял город, леса,теперь только – красивое поле, которое местные жители называют Городским. Эта дорога и в дальнейшем, после открытия пути от Соликамска к Туре, сохранила свое значение, так как чердынские вогулы совершали по ней  все свои перевозки: хлеба, одежды и пороха. Потеряла она свое значение лишь с тех пор, как поменялось из-за процветания здешних заводов направление перевозок, теперь по ней ходят только вишерские крестьяне, которые в начале февраля группами (100-150 мужчин) пересекают горы, и там охотятся. По северному продолжению этой дороги, ведущему в сторону Сосьвы (это будет Вам видно) можно от Вишеры по достаточно прямому пути добраться до Березова.

Так как я не забыл, господин Государственный Советник, что Вы однажды интересовались границами земледелия на Урале, осмеливаюсь отметить как сибирское продолжения этой линии следующие точки: деревня Петровы на Южной Сосьве, Першино на Лозьве, Массава на Пелыме, Полушаим на Конде. В Першине теперь не занимаются земледелием, так как жители обнищали, но лет 20 назад, когда здесь проживал богач Квасов (в честь которого когда-то были названы и Квасовы юрты), здесь еще было процветание. Были сделаны попытки обработки земли и на Пелыме, выше Массавы, в пауле Атымья, где зимой возникала своего рода ярмарка муки, потому что муку, поставляемую сюда пелымскими крестьянами, скупали жители реки Тапсуй и увозили на оленях, но  все посевы помёрзли. На Конде кроме Полушаима земледелием занимаются лишь в двух местах: в Сатыге, где, кроме прочих, я познакомился с очень славными и состоятельными земледельцами – дочерьми недавно усопшего последнего кондинского вогульского князя Сатыгина; а также в непосредственной близости от неё – в Леуши. Причину этой ограниченной активности, как правило, объясняют песчаным характером почвы, который делает земледелие весьма нерентабельным, однако это действительно только в определенных местах, как, например, в Шаиме (рядом с Полушаимом), где богатый вогул действительно делал несколько попыток, но из-за сыпучего песка не достиг никакого результата. Как общее замечание хочу еще  добавить, что земледелие, как и вообще благосостояние вогулов, в последние годы сокращается, во время поездки по Пелыму, а также на Тавде и по Сосьве, я видел много земель под паром, для обработки которых не хватает рабочих рук, а еще больше таких, которые заросли молодыми, а кое-где уже зрелыми лесами.

К третьей, сосьвинской карте могу добавить следующее: по пути к Ивделю, в Платон-пауле я встретился с двумя людьми, которые ехали во Всеволодо-Благодатское, чтобы – как они говорили – познакомиться с путешественником, который был послан к их народу, и узнать, не думает ли он посетить и Северную Сосьву, а, может быть, добраться до Березова, а если так, то как и когда, чтобы они смогли совершить необходимую подготовку тягловых оленей. (Этот шаг, как Вы видите, тоже свидетельствует о большем, чем о дикарях!) Это были Березовские вогулы, из которых один живет у истоков Тапсуя, в Суи-нялл-пауле, другой – у истоков Пелыма, в Панка-пауле. Так, они и следовали за мной обратно по Ивделю к Ивдель-юрту, и здесь я посвятил этим ценным  людям издалека двое суток, пока чертил первый эскиз данной карты. Продвигаясь дальше вверх по Ивделю, к его истоку, на мою долю выпала и другая приятная встреча! На встречу со мой, услышав о моей поездке, приехал Алексей Касымов, которого русские, как правило, величают Богатым. Этот мужчина вырос у истоков Сыгвы, среди местных самодийцев, потом проживал у истоков Вольи, потом перебирался все дальше к югу, и теперь – 13 лет – с одним из своих стад кочует между истоками Вишеры и Южной Сосьвы, при этом посещение остальных своих стад (одно находится у истоков Лозьвы, другое – на Печоре, а третье – на Квет-Няре), а также своего дома в Хурум-пауле на Сыгве, и выплата ясака  заставляет его ежегодно совершать значительные переезды. Он оказался таким человеком, у которого можно разузнать все о Северном Урале и потоках, берущих начало там. Поэтому я пригласил его к себе, так как на запланированную к нему поездку я не решился из-за внезапного мороза ниже 30-ти градусов  при моей легкой одежде; и через неделю он сам приехал ко мне со своим сыном и переводчиком, и гостил 5 суток. В это время и была составлена данная карта, которую я шлю Вам, и которую, надеюсь, также смогу послать Вам из Березова в еще более исправленной и совершенной форме, особенно это касается уральского хребта и наиболее важных вершин всей этой речной системы. Имущество Алексея Богатого русскими оценивается в 19 тысяч оленей, сам он держит это в секрете, а так как его стада пасутся разрозненно и вдалеке друг от друга, то сие трудно точно определить – вогулы мне говорили, что 9-10 тысяч имеется точно. Он является великим вогульским народным “банкиром”, так как нет такой семьи на Северной Сосьве, как и на Верхней Лозьве, которая не была бы в его должниках – однако, касательно чердынских вогул, они имеют особую заслугу: с тех пор как он проживает на их территории, предоставляет им возможность покупать оленей дешевле, благодаря этому в какой-то степени поднялся приплод, в результате им уже не нужно ходить пешком, а можно ездить на оленях, да и само их существование получило более надежную основу, так как в случае плохой, безрезультатной охоты олени служат им пищей.

Прошу извинить меня за непоследовательное правописание: «y» соответствует русскому «jer»[1], «ă» является промежуточным звуком между  «a» и «o», а «e’» - это промежуточный звук  между «e» и «i».

Это и есть те короткие сообщения, которые я хотел добавить к этим картам. А что касается последних событий моей поездки, вот вкратце: 21 февраля я покинул имения Всеволожских, 24-ого прибыл на всероссийскую ярмарку в Ирбит, 1 марта – в Туринск, отсюда – к Тавде у Табаров, и по ней – вниз к устью (русские, живущие здесь, являются смешанным народом из вогулов и русских, это очень усердные, зажиточные земледельцы), потом – дальше вдоль по Тоболу, а ночью 5-го прибыл в Тобольск. Сюда привели меня весьма желанные знакомства с двумя людьми: с господином Вологодским, автором остяцкого словаря, и господином Сатыгиным, сыном последнего кондинского князя, усопшего в январе месяце, который из-за службы Императору в качестве учителя уже несколько лет живет в Тобольске, и перевёл на свой родной язык несколько произведений. С Вологодским я не встретился, его два месяца назад перевели в Петропавловск, однако тобольский епископ Владимир предложил мне достать его словарь таким образом: он в письме призовет его послать мне копию своего труда, но, к сожалению, это произведение – как и познание в остяцком его автора – имеет такую плохую славу, что, мне кажется, будет лучше не воспользоваться этим благодеянием, так как плохая книга здесь может мне больше навредить, чем принести пользу. Господин Сатыгин – очень порядочный, милый человек – подарил мне свои переводы, однако, так как уже начинает забывать свой родной язык, в другом плане не смог мне дать много информации. За время пребывания в Тобольске я был близок к заключению в тюрьму, или, как минимум, ко взятию под стражу. Я прибыл без паспорта. Открытое письмо министра внутренних дел, которое я получил для уральского пути, не давало мне права приезжать сюда, а исполняющий обязанности губернатора сказал, что не уполномочен с этим письмом пустить меня в Пелым. Следовательно, я написал  князю в Омск письмо с просьбой, чтобы до того, как письмо министра Перовского не даст более детальное разъяснение о моей командировке, пусть он разрешит мне ехать в Пелым и там заниматься вогулами; на шестой день после отправки моего письма его письмо было уже у губернатора, который до тех пор норовил препятствовать этому. Таким образом, 15 числа я отправился из Тобольска вниз по Иртышу, совместно с моим верным Бахтияром, храброе сердце которого неотступно следовал за мной на всех этих напряженных путях. Границы распространения народов – Вы их увидите указанными на первой карте – еще те же, которые были найдены Богданом, первым русским покорителем этих краев; границей между остяками и татарами до сих пор является Туртас. Из Демьянского поехал по волоку  в село Болчары на Конде. Здесь меня ждал радостный сюрприз! Ибо был как раз народный праздник и люди собирались перед жилищами, таким образом, я впервые мог увидеть вогульский или, собственно говоря, остяцкий национальный костюм. Мужчины были в длинных белых халатах, из сукна, сотканного из овечьей шерсти, как это принято и у других финских народов, а женщины и девушки сияли в полном блеске чудской роскоши. Богато вышитые рубашки, украшенные бисером подвески и накосники со вкусом украшали тело, и не создавали тот неуклюжий вид, какой замечаем у эстонских или черемисских женщин. К такому многообразному сюрпризу порядка, вкуса, хорошего тона способствовало еще и одно: физиономия этого народа, благодаря своеобразию и общим характерным чертам (по всему нижнему и среднему Кондинскому краю), должна восприниматься как чистый, несмешанный национальный тип, который, с одной стороны, определенным образом показывает на сдержанные родственные черты с другими типами этого народа, проживающими на Лозьве, Пелыме и Северной Сосьве, а с другой стороны, делает однозначным, что эти последние, что следует из многообразия их лиц, пережили в недавнее время смешение. Лицо кондинцев очень близко к восточно-азиатским, только оно более мягкое, без жесткого монгольского выражения. Особенно это можно наблюдать  у детей, глаза которых  (как правило, поразительной красоты) благодаря узкой, продолговатой форме и раскосого разреза, отражают восточно-азиатского человека во всей его типичности. Их лицо, главная черта которого – широко выступающие скулы, имеет округлую форму, и только за счет удлинения острого подбородка переходит в продолговатую или наоборот чисто круглую форму, при этом скулы воспринимаются  несколько мягче. Цвет их лиц светло-коричневый или бледно-черный, волосы, длиной и красотой которых часто выделяются женщины, всегда черные,  заплетены у женщин всегда в две косы, у мужчин всегда в одну. Их тела обычно некрупные, и, можно сказать, более слабого сложения, конечности – пропорциональные и правильные. Гипсовые слепки на этот раз я не смог сделать, потому что не брал сюда с собой гипса,  так как спешил из-за оттепели, и не намеревался здесь задержаться, но надеюсь, когда-нибудь еще смогу объехать эти края. В связи с гипсом туринский исправник неприятно подшутил надо мной; во время переезда я намеревался купить гипс там, и отправить его непосредственно к Тавде, а оттуда – в Пелым, но в Туринске гипса не было, и поэтому я намеревался обратиться к торговцу, чтобы тот заказал мне несколько пудов в Ирбите, что было бы простым делом, так как в том направлении в это время ехали массово; несчастным образом свои услуги предложил мне исправник, что и было мной  принято, в надежде, что так моя проблема будет решена более верно; я вручил ему деньги, которые он сейчас, несколько дней назад, отправил мне обратно с новостью, что и в Ирбите не достать гипса.  Безобразие! Если б я имел время  и написал бы какому-нибудь туринскому торговцу сейчас, то даже летом он смог бы мне доставить гипс из Ирбита; исключено, что именно во время большой ярмарки это невозможно. Таким  образом, в этом направлении моя деятельность имеет некоторые препятствия, а действительно жаль, так как здесь, на нижнем течении Лозьвы и на Вагиле наблюдается господствующий национальный тип,  при этом среди чердынских вогулов из-за множества физиогномических различий такого типа не существует.

Из Болчар я ехал вверх по Конде-реке вплоть до Шаима, отсюда прибыл к реке Пелым, и 23-его числа достиг Пелыма – когда-то значительного для этих мест населенного пункта. Однако, так как теплая погода, принесшая постоянное оттаивание, угрожала полным разрушением зимних дорог, в тот же вечер отправился изучать вогулов, проживающих по рекам Вагилу и Пелыму, и на следующее утро  был уже перед первым хутором на Вагиле, который называется Осья-паул. При этом  мое прибытие опередили ужасные слухи, распространившиеся среди жителей упомянутых двух рек. Согласно им по Лозьве к Северной Сосьве вверх плывет некий мужчина, имеющий неограниченную власть над каждым человеком, он любому отрубает голову, обливает ее алебастром  (гипсом) и увозит их с собой в ящике. Сопровождают его, якобы, 8 мужчин в кольчугах, благодаря которым они неуязвимые, и тому подобно – не хочу Вам повторять все те глупости. Это привело в результате к тому, что из-за недоверия и боязни жителей моя дорога не была  действительно приятной. В Поййа-пауле, где подготовка к пасхальному празднику (самогонокурение) уже немного доводила деревню до безумия, меня встретили женщины с обнаженными сверкающими ножами, и не сложили они это своё оружие  до того, пока ближе к вечеру со своих обходов не вернулось домой несколько трезвых мужчин, а мои подарки – эти всемогущие бисер и кольца – окончательно не умиротворили их враждебный против меня настрой. Чтобы от этого у вас не сложилось отрицательное мнение о сем народе, необходимо отметить, что, собственно говоря, тем, кто смутил трезвый разум  народа, который не поверил бы в такие глупости, был священник; он обратился к ним со следующим призывом: «Берегитесь людей, война поднимается против вас!» – приказал подготовить своё оружие и быть настороже. Более того, он сам рассказывал мне в своей пьяной простецкости, каким образом он заставил их начальника засечь семерых из этих ужасных людей, и лишь одному пожелал сохранить жизнь – с целью допроса.

Прибыл я в Верх Пелым в утренние сумерки Пасхи.

На следующий день я предпринял попытку съездить отсюда на север, вверх по реке, но сильнейшая снежная буря уже на волоке с Вагиля на Пелым в ужаснейшей степени затруднила мое продвижение и после 42-вёрстного пути заставила меня вернуться.

Вернувшись в Верх-Пелым, господин Государственный советник, мы готовились к вогульскому религиозному празднику. Могучий сын Нуми Торума («Numi Tărom») «Pălm Tărom» (Пелым Торум, Пелымский Бог) – добрый, внимающий страдающим и умоляющим. Ему молятся и дают обет не только на Пелыме, но и на Лозьве, и Конде, мало того – даже на Северной Сосьве. Таким образом, и мой Бахтияр был ему обязан за то благодеяние, что 2 года назад освободил его от тяжелой болезни; он обещал пожертвовать ему коня, но исполнить его этому человеку до сих пор не давало его скудное материальное положение. Таким образом, я купил ему у одного вогула жеребенка  (ведь и жеребенок – конь), и 29 марта мы ездили в Пегун-пауль к старому «няйту» (ворожей, священник – это финский «noita»). Действительное место Пелым-Торума находится у деревни Тарла, при впадении Пелыма в «тумен» в березовой роще, где он во время жертвоприношения сидит на необычайно мощной ветви березы – ее толщина почти превышает ствола дерева – раньше жертвоприношения ему проводились здесь. Однако несколько лет назад этот обряд был переведен в деревню Пегун, в двух верстах отсюда, из-за того, что пелымская дорога проходит рядом с этой березовой рощей, провести обряд без помех непросто. После того, как на шангуре (на вогульском музыкальном инструменте) мы сыграли Богу его молитву-гимн, животное после всех церемоний было зарезано, сварено и употреблено, тем самым жертвоприношение было совершено. На следующее утро я со своим освященным и счастливым Бахтияром прибыл в Пелым.

Вот так я и живу теперь, после этого трудного пути (ночью – в пути, днем – в труде) после того, как совершил еще небольшую экскурсию к Сосьве (до Махтилей [Machtel]), Лозьве (до Тахтана) и Троицкой церкви (раньше этот край был густо заселен вогулами) по приветливому берегу речки Пелым, или как русские ее называют – Пелымки, живу довольно спокойной, сладкой жизнью. Моя хозяйка весьма старательно мучает меня своими щами и блинами, и сердится, если ем мало, каждый второй или третий вечер приходит некий ямщик, и играет мне, гремя на своей балалайке, что ему удается лучше всего. Я занимаюсь тем, что набрасываю на бумагу свои этнографические наблюдения, а после завершения этой работы приступлю к грамматическому анализу своих вогульских песен. Их объем в Заозерске (то есть – во Всеволодском) вырос до 30 листов – в дальнейшем же за всю свою поездку мне ни разу не встретилась песня, заслуживающая записи.

Однако главный вопрос теперь, господин Государственный секретарь, каким образом решать мои дела так, чтобы Вы могли сказать: так более всего целесообразно. Мое положение – не самое хорошее, требует от меня преднамеренности; если иногда не обращаю внимания на Вашу персону, от кого теперь зависит все это мое предприятие, меня охватывает трепет. В итоге, что мне делать? К чему зовет моя цель? Как это соотносимо с моими финансовыми возможностями? Цель, к которой я стремлюсь, и то, чего от меня ждут, – это связать венгров с народами финского племени путем научных доказательств. Эта работа заключается не из поверхностной суеты туда-сюда; она должна развиваться и подниматься путем собственной силы, из постижения духовного своеобразия этих народов. Самым ярым ее врагом является спешка, так как она гасит научное развитие. Вы меня зовете домой, господин Государственный советник, и намекаете на второе сибирское путешествие! Но необходимо ли мне отложить на несколько лет выполнение своего задания лишь потому, что мои земляки не прекращают играть со мной в такую несправедливую игру? Теперь я должен основательно постичь предмет своего исследования, я должен вникнуть в него, пока не дозреет своё ощущение и не скажет: хватит – вот тогда я буду готов. И вы увидите!  С уверенностью надеюсь, что трудное обещание, сделанное мной Вам когда-то в письме – обоснование  научного исследования венгерского языка – сбудется, и, может быть, одновременно с ним путем своих этнографических исследований я  пробью дорогу и к научному национальному восприятию этих народов.

По сему, если здесь я вкратце изложу Вам,  высокочтимый господин Государственный советник, свой план маршрута, прошу извинить меня! – так как я трясусь от мысли, что это вызовет у Вас неудовольствие. Из Пелыма около 10 июня отправлюсь вверх по реке, откуда поеду на р. Тапсуй, потом дальше на Сосьву, Сыгву, и оттуда на Сыню; дальше на севере у меня уже нет целей. На Оби возвращаюсь обратно, и через Березов, Самарово поеду дальше в Сургут, Нарым и Томск. Оттуда из Томска - наверх – вот с каким явлением здесь мы встречаемся, господин Государственный советник (!) – то множество малых племен, которые проживают между истоками Оби и Енисея вплоть до Алтая, говорит на своеобразном татарском языке, который своими искажением и смешанностью несомненно указывает и на смешение народностей, при этом в краях, где они проживают, реки носят чисто угорские – мансийские и хантыйские – названия. Если бы мы, основываясь на этом, не имеем полное право считать эти племена отатарившимися уграми – ханты или манси –, то сильное сомнение должно-таки довести нас до исследования этого вопроса, решение которого, возможно, потом и распутает историческую проблему, такую важную для нас. Поэтому свою поездку, насколько это будет возможно, расширю и до этих краев. Здесь, вдобавок, мы сталкиваемся с высветлением и той возможности найти историческую связь между этнонимами «югорский», «югор» и «уйгур», «югур», «огор», так как все еще трудно представить, что их схожесть – лишь случайность.

Мои финансовые средства для этой поездки составляют 1000 рублей; в дальнейшем, особенно для пути обратно, я надеюсь на Ваше великодушие, может быть, каким-либо образом Вы сможете добыть для меня взаймы еще 1000 рублей в ассигнациях. Для возвращения этой суммы я надеюсь на деньги, заработанные своим трудом; имеется также у меня справедливый запрос от Венгерской Академии, которая в марте месяце 1843 года публично определил для меня сумму в 2500 форинтов.

Причина того, что из Всеволодского я не сообщил Вам о моем выезде, заключается в том, что я планировал провести неделю в Туринске, навести здесь  порядок в своих бумагах, подготовиться к новой работе, и оттуда подробными известиями услужить и Вам. При этом в Туринске я провёл всего половину дня, так  как оттепель гнала меня дальше, и я опасался, что не смогу совершить свою пелымскую поездку, которая вела через Тобольск и Конду.

Посылку, которую Вы обещали отправить во Всеволодское через чиновника, я еще не получил, так как тот господин следовал очень медленно, и я не смог дождаться его. Однако я попросил господина исправника, так же, как и богословский почтамт, чтобы они все письма и посылки, адресованные мне, переслали в Туринск, где в почтовом отделении я оставил и свой адрес. Казак, который здесь через каждые 2-3 недели забирает почту, вернулся несколько дней назад, но еще ничего мне не приносил. Те 500 рублей, которые Вами были посланы вместе с письмом в Нижнетагильск, я получил в Богословске, в местном почтамте я нашел также Ваше письмо от 29 января; и огромная благодарность Вам за честь, оказанную Вами мне тем, что Вы составили сообщения для вашей Академии, и вместе с этим за Ваше внимание, оказанное моим родителям, которым Вы тоже отправляли эти сообщения.

Письма, адресованные мне, прошу Вас уже через государственные институции направлять тобольскому губернскому управлению, а также – «если милость будет» – и деньги, с тем указанием, чтобы они пересылали их мне в Березов, или Сургут, или же в Томск.

Я с большими надеждами  смотрю на Ваши письма – уже, наверное, и письмо-рекомендация, адресованное князю Горчакову, в пути. Так как в последнем своем письме я просил у Вас еще несколько рекомендаций, и их, как писал, просил отправить в  Екатеринбург, то на днях напишу туда с прошением, как поступят, пересылать их.

И на этом, высокочтимый господин Государственный советник, вверяю себя Вашей любезной милости. Мой искреннейший привет господам Френу и Шмидту, а также остальным академикам. Целую ручки Вашей милой супруге, а также госпоже Шмидт. Кланяюсь дому Балудянских.

Ваш самый искренний, самый благодарный слуга

Регули

[Постскриптум]

В Ирбите я встречался со множеством мещеряков – в том числе со служащим там в башкирской команде кантонистов Абитом Агжигитовым, которого изволил представить мне  их командир. У меня уже нет никакого сомнения в том, что они – отатарившие  венгры. Они называют себя «мещеряками», и башкиры их называют так же.

В Тобольске приятным сюрпризом для меня стала встреча с господином Кастреном, который оказался там проездом. Он был не в лучшем состоянии здоровья, но мне кажется, скоро оправится, я уже заметил в нем такое плаксивое возмущение слишком долго мучимой и подавляемой природы.

Для большей верности осмеливаюсь придать этому письму официальную форму, так как в таком долгом пути «частная бумага» легко может потеряться.

Если у Вас вдруг окажутся деньги, отправленные Венгерской Академией для меня, то прошу Вас, если это можно решить без проблем, и, по-Вашему, заслуживает усилий, то отправьте им копию этого письма, так как в письмах, написанных для них, я слишком краток. Прошу Вас только совсем исключить тот пункт, где я говорю о средствах моего путешествия. Карты меньше могут заинтересовать Венгерскую академию.

На этом письме дата фигурирует по русскому стилю.

[1] Предположительно речь идет о ерь (ь)