Всеволодо-Благодатское, 12 января 1844 г.

4)

Высокочтимый Господин Государственный Советник!

Я изрядно продвинулся в вогульском языке – начинаю разбираться в нем, и даже уже немного говорю. Он роднится с венгерским настолько, что финское[1] происхождение венгров уже сверх всякого сомнения, а с этого времени становится реальным и научное исследование венгерского языка. Это дает очень интересные возможности и для этимологии финляндского языка, благодаря чему имеет большое значение для всего финницизма.  С точки зрения лексики в своих работах я собрал около 2600 слов и в плане грамматики тоже  уже нашел довольно много к каждой из частей речи.

Своим магистром учителем Бахтияром не могу не нахвалиться, он имеет терпение сидеть подле меня с утра до вечера, и так хорошо ко мне относится, с таким большим доверием, что, может быть, уже и не осталось таких секретов в их верованиях и обрядах, которых бы он не раскрыл мне. Кстати, насколько он почтителен со мной, настолько же он оказывается почитаемым  в кругу своего народа, там он является певцом, а на жертвоприношениях коня – их они еще проводят ежегодно – он часто выступает в качестве священника. Эти две его ипостаси также служат богатым источником для научного дохода – до настоящего времени я зафиксировал от него различные песни, молитвы и песнопения объёмом 20 листов, которые, кроме того, что в жизни и духовном мире этого народа обладают великим значением, представляют собой огромную ценность и для языкознания, так как в них иногда встречаются такие выражения, которыми сегодня уже не пользуются, и даже сам господин Бахтияр может объяснить их лишь после долгого размышления; такими являются, например, слова «Săámungmä», «Săungmä», «Săámä», которые встречаются то в значении мир, то родина, а то земля, и на которые он до этого  давал только самое поверхностное объяснение. Их поэзию можно разделить на героические песни, медвежьи песни и лирические песни, а четвертую группу составляют гимны и молитвы. Их герои являются часто облаченными в железо, носят железные или кольчужные рубахи, шлемы, держат копья и т. д. Свои медвежьи песни они поют во время медвежьих праздников, которые длятся по трое суток после каждого добытого медведя; из них я записал шесть (две длиннее одного листа), а седьмую и одновременно последнюю, похоронную песню, которую Бахтияр не знает, буду записывать у Юркина по пути к Лозьве.

В первой медвежьей песне рассказывается о сотворении мира, человека и животных, кончается она рождением медведя; тема второй – медвежья клятва, которую дала женщина, и она сбылась; третья – об известном охотнике на медведя, который был таким отличным стрелком, что пущенную в воздух стрелу пробивал тремя стрелами, прежде чем та падала на землю, который добыл 99 медведей, но сотый растерзал его и т. д. Записал также я песню о дьяволе, которого Бог столкнул в вечное болото.

В их обычаях и быту проявляется такое удивительное сходство с одной стороны  с лопарями, а с другой – с черемисами и вотяками, что, благодаря этому, уже не кажется труднейшим заданием создать правильную картину древней культуры всего финского племени.

Мне очень хочется узнать, господин Государственный советник, что же со мной будет дальше!  Думает ли моя милая Академия об этом, оставит ли она меня здесь умирать с голоду или всё-таки поможет мне? – этот вопрос я часто задаю себе;

мне уже порою кажется, что она решила выбрать первое. Но, может быть, Вы будете настолько доброжелательными, что в следующий раз поделитесь со мной несколькими словами, связанными с моей судьбой. Во время пути и в начале пребывания здесь меня тоже часто охватывали тревога и беспокойство об этом, которые я с большим трудом мог подавить, теперь же стал я холодным и бесстрастным, совсем как магометанин: видимо, судьба захотела, чтобы было так, а человеку не надо ломать голову над ее путями. Знаю лишь одну заповедь – это труд, и следую ей с таким смирением, что не знаю чувства усталости, но день и ночь всё навьючиваю материал, без радости и страдания.

Что мне думать о Кунике, не знаю – когда в Петербурге он не вернул мне свой долг, мне не хотелось узнавать причину этого, я не желал думать о нем ничего плохого; но раз уже ему известно, в каком я сейчас опасном положении, и он не забыл о том, с какой готовностью я ранее помогал ему во время его нужды, но не шлет мне денег, а оказался способным послать Погодину письмо с таким же содержанием, как и Ваше, Господин Государственный Советник, вместо того, чтобы хоть одной строчкой обратиться ко мне и дать мне хоть мизерные объяснения – тогда он низкий человек, которому благородный долг неизвестен.

Начиная с позавчерашнего дня меня совсем сбил с ног какой-то понос –  вероятно, это последствие умственного напряжения; поэтому, как только почувствую, что сил для того достаточно, совершу с целью разрядки поездку к Ивделю, чтобы навестить нескольких вогулов, оттуда, возможно, отправлюсь дальше через Урал к истокам Вишеры, где живет некий остяк, самый богатый человек всего этого края: у него около 5000 оленей. Может быть, посещу рядом с Ивделем и оленный болван «Älsbăbi», но только в том случае, если этим не обижу совесть моего Бахтияра.

В моем письме, господин Государственный советник, Вы найдете кое-какие недостатки – но будьте снисходительны ко мне. В таком душевном расстройстве, как у меня, вероятно, и любой человек не был бы способен на большее. Поручая себя в Вашему благоволению, остаюсь Вашим самым преданным слугой

Регули

[1] финно-угорское