Всеволодо-Благодатское, 9 декабря 1843 г.

Высокочтимый  господин Государственный Советник!

Уже шесть дней как я на месте назначения, на Урале, на крайней точке территорий, заселенных русскими. Пока еще, правда, не среди вогулов, но так близко к ним, что имею возможность пригласить их к себе, или даже самому навестить  их, если будет необходимость. Господин Боровков, смотритель всеволожских имений, вручил мне письмо, благодаря которому я был прекрасно принят здесь:  мне выделили квартиру, в которую я вчера заселился, и снабдили всем, что требуется для жизни. Высшей точкой всей этой их деятельности оказались двое вогулов, которые по приказу исправника прибыли вчера ближе к вечеру с Лозьвы (отсюда 50 верст) – речь идет о двух стариках, одному, по фамилии Юркин, 79 лет, другому, Бахтиярову, – 60. Весь вечер провел я с ними, и с радостью могу сообщить Вам, господин Государственный Советник, что это не такой апатичный и грубый народ, каким обычно их считают. Волосы обоих черные, по их утверждениям они выглядят так же, как и остальные вогулы; разбирая их характер, видно, что они более легкие, более подвижные, чем обычно финские народы, благодаря этому они быстрее реагируют и отвечают сразу же. Юркин (с крепким телосложением и продолговатым лицом) из-за своего хозяйства не может долго задерживаться вдали от дома, поэтому завтра отправится в путь после того, как я сделаю гипсовый слепок с его лица; но Бахтияров, который свободен, как дикое животное, без всяких уз, останется здесь и будет моим наставником.

Уважаемый Господин Государственный Советник! Эти люди произвели на меня очень хорошее впечатление, и могу сказать, что в течение моей поездки я впервые по-настоящему счастлив – они открытые и искренние, и уже этим доставляют мне радость; я уверен, что их язык освою очень быстро. Односторонние люди,  не способные понять естественного состояния народов, об этом народе создали такое ужасное представление, какое редко имеется о другом – у подобных людей нет иного мнения, чем собственные предрассудки, они видят только чуждые  для своего образования – быть может, неприятные им – формы, и им в голову не приходит проявить интерес к содержанию, к тому, что здесь действует такая же человеческая натура, мало того, более гуманная и безупречная, чем их собственная.

То, что вогул не работает, происходит из его образа мыслей и воспитания, точно так же, как у древних германцев или современных башкир, подобное же было и есть у некоторых русских дворян – они не работают потому, что имеют совершенно другие представления о рыцарском образе жизни, и считают работу  позором. То, что  этот народ еще сохранил свои ядро и содержание, видно из того, что он имеет чувство собственного достоинства и презирает русских из-за того, что те вынуждены трудиться и не являются хозяевами сами себе. Вогул же говорит, что существуют только два хозяина: Господин Царь и Господин Ясашный, а все русские люди – крепостные. Вогул, конечно, сдержаннее, если он в кругу русских, но так же сдержанны и русские, если  в группе их меньше по численности, чем вогулов, а если даже и не сдержанны, то более скромны и ведут себя лучше обычного. Вогулу в качестве угрозы достаточно сказать  только одно, но это весьма выразительно: «Буду пулю красить»[1]. Это русский хорошо понимает и сразу удаляется, иначе на самом деле дело может получить кровавый исход.

Однако племя вогульское по численности действительно сильно поредело. (Русские дают любопытное объяснение этому вымиранию – говорят, что их ломает собственный злой дух, так как они приняли христианскую веру.) Тех вогулов, которых по статистическим таблицам встречаем на Сосьве, Лобве и т. д., называют так лишь потому, что они происходят от вогулов и платят ясак, но в действительности они уже совсем обрусели, а некоторые никогда даже и не слышали вогульскую речь. Настоящие вогулы, которые еще знают свой язык и говорят на нем, встречаются только на Лозьве и Пелыме – на первой, вплоть до Тобольской границы, приблизительно 90 человек мужчин (которые, однако,  все уже понимают русский, и за одно поколение точно станут настоящими русскими); однако на Пелыме они должны иметь большую численность, и еще большую самобытность. Если продвигаться дальше вверх по Лозьве, то у Верхней Сосьвы или к востоку от Пелыма живут уже только остяки.

Касательно географии этого вогульского края, Вы удивитесь, услышав, что вогул не знает ни одной реки из тех, которые фигурируют на нашей карте этих земель, но каждую называет своим собственным названием, так, например, обе Сосьвы – это «Таит», Вогулка – «Вуолья», Лозьва – «Луссм», Вишера – «Пажер», Обь – это «Асс» и т. д.  Он скажет, что эти чуждые названия происходят от серенов (зырян) и русских, которые часто ездят по этим краям (так они якобы и Верхнюю Сосьву называют Югрой); всему этому можно было бы поверить, если бы примеры тому имелись только в северных краях, куда эти люди на самом деле ездят, однако, так как это явление наблюдается по всей территории, вплоть до Исети и Уфы, то, можно предположить, что оно имеет более глубокие истоки, тем более, каждое из этих названий – чисто пермяцкое и их происхождение может быть только из этого языка, при том много вогульских названий кажутся лишь их сокращенным и искаженным вариантом (что касается их объяснений, так как, напр.,  название “Обь” действительно пермское и означает “река, богатая пашнями и полями”, реки с похожими названиями встречаются и на земле сегодняшних пермяков, например название “Обдор” тоже пермяцкое и означает “обский край”, так сегодняшние пермяки и Соликамск называют “Сольдор” (соляной край), есть еще несколько других – старый Еромкар, на месте которого построено Верхотурье, тоже пермяцкий и т. д.). То есть это выглядит так, будто вогулы в том краю были более поздние гости, таким образом и предание остяков, о котором упоминает и Мессершмидт, что на этой земле раньше обитал другой народ, который был культурным и жил в городах, становится правдивее, согласно ему остяки (а, следовательно, и вогулы) перебрались сюда значительно позднее с юго-запада, то есть с земли башкиров. К этому близко и то, что башкиры раньше сами были «мангши» (так вогулы и остяки даже сегодня называют себя: «mangsi» – с назальным звуком «n», или «mangsi hum», что означает “мансийский человек”).

Мансийский язык открывает много знакомых для меня черт, и в интеллектуальном плане в нем проявляется своеобразное родство, в его звучании – несколько самобытных  звуков и многочисленные носовые, с точки зрения формы он не кажется богатым языком. Произношение мне дается легко, мои вогулы удивляются и часто хвалят меня.

Уважаемый господин Государственный Советник! Вы написали мне послание, которое сильно сразило меня. Не потому, что Вы, быть может, оставляете меня, а потому, что вы, кажется, сильно сожалеете о том многом хорошем, что сделали для меня. Поверьте мне, то, что я предстал перед Вами в таком плохом свете – только результат обстоятельств, дело же обстоит совсем по-другому. Прошу Вас, возьмите назад это свое мнение! Со временем Вы убедитесь в том, что ошиблись. Я не пожалею  никаких трудов, чтобы доказать  это человеку, к которому привязан неразрывными узами, и который сделал так много ради меня. Я точно не потерплю фиаско. Это письмо было переслано мне в Пермь господином Погодиным, где я его и получил – у меня не было  возможности ответить на него. Это подтверждается моими делами. Теперь Вам уже видно,  что цели своего пути я достиг успешно, без малейшего неудобства или путаницы, то есть, то, что я писал Вам на том клочке бумаги, не было беспечностью. Вспомните! Когда за несколько дней до моего выезда мы просчитали путевые расходы, Вы были таким точным и осторожным, припомнили даже о непредвиденных случаях, и вот по тем расчетам 100 рублей серебром были совершенно достаточны для проезда – почему же пару дней спустя, когда путаница последнего дня помешала нашим мыслям, эти же 100 рублей серебром вдруг стали  недостаточными для дороги, а сверх этой суммы у меня были еще 200 рублей в банкнотах, но Вы называли  беспечностью то, что я – памятуя и не теряя из виду прежней нашей калькуляции – осмелился ехать на почтовых. Что касается моей одежды и вещей – их не было настолько много, чтобы платить за них 35 рублей, я заплатил всего 19 рублей. И покрыл расходы переезда, как мы и рассчитали,  из тех 100 рублей серебром, при том, что ехал из Перми в Соликамск, а оттуда в Верхотурье, по проверенной дороге, а не напрямик через Кунгур и Богословск. Причиной того, что мой капитал составляет теперь  всего 40 рублей в банкнотах, является то, что наряду с московскими покупками, необходимыми для моей экипировки, и казанским пребыванием были и прочие небольшие расходы, как, например, товары, купленные для вогулов и т. д., так как я с уверенностью рассчитывал на то, что с родины получу в скором времени материальную поддержку, из которой смогу оплатить дорогу домой.

Со следующей почтой, господин фон Бэр, напишу Вам значительно больше – но сейчас ямщик уже ждёт этого письма. Целую ручки госпоже Бэр, и шлю самые сердечные приветы господам Френу, Шмидту, Кругу, Сьёгрену, Кёппену и т. д.  Остаюсь для Вас, господин Государственный Советник, с неизменным уважением Вашим самым искренним, самым благодарным слугой

А. Регули

Главной причиной того, что я настолько припозднился в своей поездке, было то, что дорога между Москвой и Пермью оказалась очень скверной – на всё это вместе, без пребывания в Казани, потребовалось двадцать дней. Я был сильно вымотан еще по дороге до Казани, но не хотел на сие обращать внимания, однако когда из Казани я опять тронулся по этой ужасной обледеневшей, тряской дороге, то не мог продержаться дальше Малмыжа, там лежал трое суток, пока не поправился – но теперь уже мое здоровье неизменно хорошее.

[1] В рукописи стоит «pulu», без перевода.